Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

суд стал важным прецедентом. Он убедительно продемонстрировал, что тонкое различие между «Виши» и «Францией», столь тщательно проведенное всеми, от де Голля до Миттерана, в реальности никогда не существовало. Папон был французом, служившим режиму Виши и последующей Французской Республике: оба государства были полностью осведомлены о его деятельности в префектуре Бордо, и ни одно из них это не беспокоило.

Более того, Папон был не одинок – на самом деле и этот человек, и его послужной список оказались определенно заурядными. Как и многие другие, он всего лишь подписал смертные приговоры людям, которых никогда не встречал и судьба которых была ему безразлична. Самым интересным в деле Папона (и Буске тоже) стало то, почему официальной Франции потребовалось почти 50 лет, чтобы обнаружить их в своей же стране, – и почему в самом конце века корка молчания наконец треснула. Существует множество объяснений, не все из которых лестны для французского политического класса или национальных СМИ. Но наиболее уместным из них, пожалуй, являются прошедшие с тех времен годы вместе с психологическим значением окончания эпохи.

Пока Франсуа Миттеран оставался у власти, он персонально воплощал в себе национальную неспособность открыто говорить о позоре оккупации. С уходом Миттерана все изменилось. Его преемнику, Жаку Шираку, было всего одиннадцать лет, когда Францию освободили в 1944 году. Через несколько недель после вступления в должность, в 53-ю годовщину той самой облавы на парижских евреев, в отношении которой Миттеран всегда был столь осторожен, президент Ширак нарушил полувековое табу и впервые демонстративно признал роль своей страны в уничтожении евреев Европы. Десять лет спустя, 15 марта 2005 года, в недавно открытом Музее Холокоста в Иерусалиме премьер-министр Франции Жан-Пьер Раффарен торжественно заявил: La France a parfois été le comlice de cette infamie. Elle a contracté une dette imprescriptible qui l'oblige («Франция временами была соучастницей этого позора. Она навсегда связана своим долгом»).

К концу XX века центральное место Холокоста в западноевропейской идентичности и памяти казалось прочным. Конечно, оставались те отдельные лица и организации, «ревизионисты», которые упорно пытались показать, что массовое уничтожение евреев не могло иметь места (хотя они были более активны в Северной Америке, чем в самой Европе). Но такие люди остались на краях политического спектра, и их настойчивость в отношении технической невозможности геноцида непреднамеренно отдавала дань уважения самой чудовищности нацистского преступления. Однако компенсаторная вездесущность, с которой европейцы теперь признавали, изучали в школах и увековечивали потерю своих евреев, несла в себе и другие риски.

Во-первых, всегда существовала опасность «отката». Иногда даже немецкие политики из мейнстрима высказывали разочарование бременем национальной вины – еще в 1969 году лидер баварского «Христианско-социального союза» Франц-Йозеф Штраус публично выразил мысль о том, что «народ, достигший столь выдающихся экономических успехов, имеет право больше не слышать об Освенциме»[812]. У политиков, конечно, есть свои мотивы[813]. Что, возможно, более показательно для грядущего культурного сдвига, так это широко распространенное стремление в начале XXI века вновь поднять вопрос о страданиях немцев после многих лет общественного внимания к еврейским жертвам.

Художники и критики, среди которых был Мартин Вальзер, современник Хабермаса и влиятельный литературный голос в послевоенной Федеративной Республике, начали обсуждать другое «неуправляемое прошлое»: не истребление евреев, а недооцененную иную сторону недавней немецкой истории. Почему, спрашивали они, после всех этих лет мы не должны говорить о сожжении немецких городов или даже о неприятной правде, что жизнь в гитлеровской Германии (для немцев) была далеко не так плоха, по крайней мере, до последних лет Второй мировой войны? Потому что вместо этого мы должны говорить о том, что Германия сделала с евреями? Но мы говорили об этом десятилетиями, это стало рутиной, привычкой. Федеративная Республика – одна из самых откровенно филосемитских стран в мире, как долго еще мы (немцы) должны оглядываться? Новые книги о «преступлениях союзников» – бомбардировке Дрездена, сожжении Гамбурга и затоплении немецких судов с беженцами во время войны (тема романа Im Krebsgang, «Траектория краба» Гюнтера Грасса 2002 года) – продавались огромными тиражами.

Во-вторых, вновь обретенная значимость Холокоста в официальных отчетах о прошлом Европы несла в себе опасность искажения иного рода. Действительно неудобная правда о Второй мировой войне заключалась в том, что произошедшее с евреями между 1939 и 1945 годами было далеко не так важно для большинства действующих лиц того времени, как хотелось бы с позиции позднейшего восприятия. Если многим европейцам и удавалось десятилетиями игнорировать судьбу еврейских соседей, то это было не потому, что их поглотило чувство вины и подавляли невыносимые воспоминания. Это было потому, что – за исключением умов горстки высокопоставленных нацистов – Вторая мировая война не была связана с евреями. Даже для нацистов истребление евреев было лишь частью более амбициозного проекта расовой чистки и переселения.

Понятное искушение перенести в 1940-е годы знания и эмоции эпохи, наступившей на полвека позже, побуждает переписать исторические хроники: поставить антисемитизм в центр европейской истории. Как еще, в конце концов, мы можем объяснить происходившее в Европе в те годы? Но это слишком просто – и в некотором смысле слишком утешительно. Причина, по которой режим Виши был приемлем для большинства французов после поражения 1940 года, например, заключалась не в том, что им нравилось жить при правительстве, преследовавшем евреев, а в том, что правление Петена позволяло французам продолжать существовать в иллюзии безопасности и нормальности и с минимальными неприятностями. То, как режим относился к евреям, было безразлично: евреи просто не имели большого значения. И во многом то же самое было верно для большинства других оккупированных земель.

Сегодня мы можем счесть такое равнодушие шокирующим – симптомом чего-то очень неправильного в моральном состоянии Европы в первой половине XX века. И мы правы, вспоминая, что в каждой европейской стране были те, кто видел, что происходило с евреями, и делал все возможное, чтобы преодолеть безразличие сограждан. Но если мы проигнорируем это безразличие и предположим, что большинство других европейцев пережили Вторую мировую войну так же, как ее пережили евреи – как Vernichtungskrieg, войну на уничтожение, – то мы снабдим себя новым слоем ложных воспоминаний. Оглядываясь назад, можно сказать, что «Освенцим» – это самое важное, что нужно знать о Второй мировой войне. Но в то время это так не казалось.

Так не казалось и в Восточной Европе. Для восточных европейцев, которые с опозданием, после 1989 года, освободились от бремени официально предписанных коммунистами интерпретаций Второй мировой войны, западная озабоченность конца XX века Холокостом евреев имеет деструктивные последствия. С одной стороны, у Восточной Европы после 1945 года было гораздо больше вещей, чем у Западной, о которых можно было помнить – и забывать. В восточной половине Европы жило больше евреев, и их больше было уничтожено; большинство