Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

оказалось слишком для властей в последний год президентства де Голля. И не только для властей: когда фильм наконец вышел два года спустя, не на национальном телевидении, а в небольшом кинотеатре в Латинском квартале Парижа, одна женщина средних лет сказала, выходя из кинотеатра: «Позорно – а чего вы ожидали? Офюльс – еврей, не так ли?»

Стоит отметить, что во Франции – уникальный случай – прорывом к более честному изучению истории военных лет стали работы иностранных историков. Двое из них – Эберхард Еккель в Германии и Роберт Пакстон в США, чьи обе главные книги были опубликованы в период с конца 60-х до середины 70-х, – стали первыми, кто использовал немецкие источники, чтобы продемонстрировать, что многие преступления режима Виши совершены по французской инициативе. Это была не та тема, к которой мог спокойно обратиться любой местный ученый: спустя 30 лет после освобождения Франции национальные травмы по-прежнему ощущались остро. Еще в 1976 году, узнав подробности о выставке, запланированной для увековечения памяти французских жертв в Освенциме, «Министерство по делам ветеранов» (Ministèredes Anciens Combattants) потребовало внести некоторые изменения – имена в списке «не имели настоящего французского звучания»[810].

Как это часто бывало во Франции в те годы, подобные настроения, вероятно, были больше связаны с уязвленной гордостью, чем с неприкрытым расизмом. Еще в 1939 году Франция была крупной международной державой. Но за три коротких десятилетия она потерпела сокрушительное военное поражение, унизительную оккупацию, два кровавых и позорных отступления из колоний и (в 1958 году) смену режима в форме почти переворота. «Великая нация» накопила так много потерь и унижений с 1914 года, что компенсаторная склонность отстаивать национальную честь при каждом возможном случае глубоко укоренилась. Бесславные эпизоды – или что похуже – старались отправлять в дыру памяти. Режим Виши, в конце концов, было не единственным, что французы спешили оставить позади, – никто не хотел беседовать о «грязных войнах» в Индокитае и Алжире, не говоря уже о пытках, которые там практиковала армия.

Уход де Голля мало что изменил в этом отношении, хотя молодое поколение французов и француженок не проявляло особого интереса к национальной славе и не было заинтересовано в том, чтобы внести свой вклад в мифы, окружавшие недавнюю историю страны. В последующие годы французы, несомненно, стали более осведомлены о Холокосте и более восприимчивы к страданиям евреев в целом – отчасти благодаря возмущению, последовавшему за печально известной пресс-конференцией де Голля 27 ноября 1967 года, после победы Израиля в Шестидневной войне, когда французский президент назвал евреев «народом, уверенным в себе и склонным к доминированию». А документальный фильм 1985 года Shoah («Шоа», «Холокост») французского режиссера Клода Ланцмана оказал драматическое воздействие на французскую аудиторию, несмотря на то (или, возможно, именно благодаря тому), что он был посвящен почти исключительно истреблению евреев на Востоке.

Но хотя французские историки – вслед за своими зарубежными коллегами – теперь безоговорочно возлагали основную ответственность за судьбу евреев, депортированных с французской земли, на французских правителей военного времени, официальная французская позиция никогда не менялась. От Жоржа Помпиду (президент с 1969 по 1974 год) до Валери Жискар д'Эстена (1974–1981) и далее, до Франсуа Миттерана (1981–1995), риторика оставалась прежней: все, что делалось при режиме Виши или самим режимом, было делом Виши. Да, режим Виши существовал во Франции и был делом рук определенных французов. Но Виши – авторитарная вставка в истории Французской Республики. Другими словами, режим Виши не был «Францией», и поэтому общественная совесть Франции чиста.

Президент Миттеран, последний глава французского государства, переживший Вторую мировую войну во взрослом возрасте (он родился в 1916 году), имел особые причины сохранять это иезуитское различение. Бывший государственный служащий Виши, Миттеран построил последующую политическую карьеру в значительной степени за счет сокрытия компромиссов и двойственностей своей биографии и проецирования этих неоднозначностей на страну в целом. Он старательно избегал любых упоминаний Виши на публичных мероприятиях; и хотя он никогда не отказывался говорить о Холокосте в целом – будь то в Иерусалиме в 1982 году или во Франции в 50-ю годовщину облавы на 12 884 парижских евреев, в июле 1942 года, – он никогда не позволял себе даже намека на то, что Франция должна понести за все это какую-то ответственность.

Табу, которое Миттеран установил, которому упорно следовал, воплощал и которое наверняка унес бы с собой в могилу, окончательно было разрушено (как это часто бывало в таких случаях) серией судебных процессов. В 1994 году, после почти 50 лет жизни в укрытии, Поль Тувье – активист вишистской милиции военного времени – был пойман и предан суду за убийство семи французских евреев в июне 1944 года недалеко от Лиона. Сам по себе Тувье был не важен: винтик в машине Виши и сообщник Клауса Барбье, главы гестапо в Лионе, которого схватили и осудили в 1987 году. Но суд над Тувье – и появившиеся доказательства, касающиеся сотрудничества властей Виши с гестапо и их роли в депортации и убийстве евреев, – послужили своего рода заменой другим процессам, никогда не случившимся: в частности, над Рене Буске, старшим администратором полиции в Виши. Судебное преследование Буске, который в 1942 году лично вел переговоры с немецкими властями о доставке евреев, могло бы предоставить Франции возможность столкнуться с правдой о режиме Виши. И не только Виши, поскольку Буске спокойно жил многие десятилетия в послевоенной Франции под защитой друзей из очень высоких кругов, включая самого Миттерана. Но прежде чем его смогли привлечь к суду, Буске был убит («сумасшедшим») в июне 1993 года.

После осуждения Тувье и в отсутствие Буске французская судебная система наконец нашла в себе смелость (после смерти Миттерана) обвинить, арестовать и привлечь к суду другую крупную фигуру – Мориса Папона. Бывший министр правительства и начальник полиции Парижа при де Голле, Папон во время войны занимал должность генерального секретаря административного региона Бордо. Это была чисто бюрократическая позиция, и его пребывание в Бордо на службе у Петена не помешало Папону построить успешную послевоенную карьеру на государственной службе. Однако, находясь в Бордо, Папон непосредственно нес ответственность за санкционирование ареста и отправки евреев региона в Париж, откуда их депортировали. Именно за это – теперь определяемое французским законодательством как преступление против человечности – он был отдан под суд в 1997 году.

Судебный процесс над Папоном, длившийся шесть месяцев, не выявил никаких новых доказательств – за исключением, возможно, самого человека, который продемонстрировал поразительное отсутствие жалости или раскаяния. И, конечно, суд состоялся на 50 лет позже, чем надо: слишком поздно, чтобы наказать 80-летнего Папона за его преступления, слишком поздно, чтобы отомстить за его жертв, и слишком поздно, чтобы спасти честь страны. Ряд французских историков, вызванных для дачи показаний в качестве экспертов-свидетелей, отказались явиться. Они настаивали: их задача состояла в том, чтобы рассказать и объяснить, что произошло во Франции 50 лет назад, а не использовать эти знания в уголовном преследовании[811]. Но тем не менее