Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

убийств произошло в этом регионе, и гораздо больше местных жителей приняли в этом активное участие. Но, с другой стороны, послевоенные власти в Восточной Европе приложили гораздо больше усилий, чтобы стереть всю общественную память о Холокосте. Дело не в том, что ужасы и преступления войны на востоке преуменьшались – напротив, они неоднократно подчеркивались в официальной риторике и были повсеместно запечатлены в мемориалах и учебниках. Просто евреи не воспринимались частью этой истории.

В Восточной Германии, где бремя ответственности за нацизм возложили исключительно на западногерманских наследников Гитлера, новый режим выплатил возмещение не евреям, а Советскому Союзу. В школьных текстах ГДР Гитлер был представлен как инструмент монополистических капиталистов, которые захватывали территории и начинали войны в интересах крупного бизнеса. «День памяти», введенный Вальтером Ульбрихтом в 1950 году, чтил память не жертв Германии, а 11 миллионов погибших «борцов с гитлеровским фашизмом». Бывшие концентрационные лагеря на территории Восточной Германии – в частности, Бухенвальд и Заксенхаузен – были на некоторое время преобразованы в «специальные изоляционные лагеря» для политических заключенных. Много лет спустя, когда Бухенвальд был переделан в мемориал, в путеводителе по нему заявленные цели «германского фашизма» были описаны как «уничтожение марксизма, месть за проигранную войну и жестокий террор против всех участников Сопротивления». В той же брошюре фотографии платформы в Освенциме, где осуществлялось распределение прибывших узников, были подписаны цитатой немецкого коммуниста Эрнста Тельмана: «Буржуазия серьезно относится к своей цели уничтожить партию и весь авангард рабочего класса»[814]. Этот текст оставался там до падения коммунизма.

Та же версия событий наблюдалась по всей коммунистической Европе. В Польше было невозможно отрицать или преуменьшать то, что происходило в лагерях смерти в Треблинке, Майданеке или Собиборе. Но некоторые из этих мест уже не существовали – немцы приложили все возможные усилия, чтобы стереть их с лица земли, прежде чем бежать от наступающей Красной армии. А там, где сохранились доказательства – как в Освенциме, в нескольких километрах от Кракова, второго по величине города Польши, – им постфактум приписывалось иное значение. Хотя 93 % из предполагаемых 1,5 миллиона человек, убитых в Освенциме, были евреями, в музее, созданном там при послевоенном коммунистическом режиме, жертвы были перечислены только по гражданству: граждане Польши, Венгрии, Германии и т. д. Польских школьников действительно проводили мимо ряда шокирующих фотографий, им показывали кучи обуви, волос и очков. Но им не сказали, что большая часть этого принадлежала евреям.

Конечно, существовало Варшавское гетто, жизнь и смерть которого были увековечены в том месте, где оно располагалось. Но еврейское восстание 1943 года вытеснялось в польской памяти собственным Варшавским восстанием поляков годом позже. В коммунистической Польше, хотя никто не отрицал того, что немцы сделали с евреями, эта тема особо не обсуждалась. ********** *********** ****** *********** *****[815], вместе с широко распространенным убеждением, что евреи приветствовали коммунистическую власть и даже способствовали ее установлению, затемнили народные воспоминания о немецкой оккупации. В любом случае, собственные военные страдания поляков разбавили здесь внимание к еврейскому Холокосту и в какой-то мере конкурировали с ним: этот вопрос «сравнительной жертвенности» отравлял польско-еврейские отношения многие десятилетия. Сопоставление всегда было неуместным. Три миллиона поляков (неевреев) погибли во Второй мировой войне; цифра значительно меньшая, чем число погибших в некоторых частях Украины или среди евреев, но все равно ужасная. Однако разница существовала. Для поляков было трудно выжить под немецкой оккупацией, но в целом можно. Для евреев было возможно выжить под немецкой оккупацией, но в целом они должны были умереть.

Там, где местный марионеточный режим сотрудничал со своими нацистскими хозяевами, его жертвы были должным образом увековечены. Но мало внимания уделялось тому факту, что среди них было много евреев. Существовали национальные («венгры») и, прежде всего, социальные категории («рабочие»), но этнические и религиозные ярлыки старательно игнорировались. Вторая мировая война, как мы видели (см. главу VI), обозначалась и преподавалась как антифашистская война, ее расистское измерение не рассматривалось. После 1968 года правительство Чехословакии даже решилось закрыть Пинкусову синагогу в Праге и закрасить надписи на ее стенах, где были указаны имена чешских евреев, убитых в Шоа.

Переосмысливая недавнюю историю в этом регионе, послевоенные коммунистические власти, безусловно, могли рассчитывать на устойчивый источник антиеврейских чувств – одна из причин, по которой они постарались скрыть свидетельства этого даже задним числом (в 70-е польские цензоры последовательно запрещали намеки на межвоенный антисемитизм в стране). Но если восточные европейцы постфактум уделяли меньше внимания бедственному положению евреев, это происходило не только потому, что они были безразличны тогда или озабочены собственным выживанием. Это происходило потому, что коммунисты навязали им достаточно страданий и несправедливости, чтобы выковать совершенно новый слой обид и воспоминаний.

Между 1945 и 1989 годами последовательность депортаций, тюрем, показательных процессов и «нормализаций» сделала почти каждого в советском блоке либо проигравшим, либо соучастником чужих потерь. Квартиры, магазины и другая собственность, которую конфисковали у убитых евреев или высланных немцев, очень часто вновь экспроприировались несколько лет спустя во имя социализма – в результате чего после 1989 года вопрос о компенсации прошлых потерь оказался безнадежно запутанным. Должны ли люди получить компенсацию за то, что они потеряли, когда коммунисты захватили власть? И если да, то кому она должна была достаться? Тем, кто получил собственность после войны, в 1945 году, только чтобы потерять несколько лет спустя? Или возмещение следовало выплатить наследникам тех, у кого предприятия и квартиры были конфискованы или украдены в какой-то момент между 1938 и 1945 годами? В какой момент? В 1938? В 1939? В 1941 году? Каждая дата была привязана к политически чувствительным определениям национальной или этнической легитимности, а также морального приоритета[816].

А затем возникли дилеммы, свойственные внутренней истории самого коммунизма. Должны ли те, кто пригласил советские танки для подавления венгерской революции 1956 года или Пражской весны 1968 года, быть привлечены к ответственности за эти преступления? Сразу после революций 1989 года многие думали, что должны. Но некоторые из их жертв были прежними коммунистическими лидерами. Кто заслуживал внимания потомков: неизвестные словацкие или венгерские крестьяне, выброшенные со своей земли, или коммунистические аппаратчики, которые выгнали их, но сами стали жертвами несколько лет спустя? Какие жертвы – какие воспоминания – должны быть в приоритете? Кто мог это сказать?

Таким образом, падение коммунизма повлекло за собой поток горьких воспоминаний. Жаркие дебаты о том, что делать с документами тайной полиции, были лишь одним из измерений (см. главу XXI). Реальная проблема заключалась в искушении преодолеть память о коммунизме, перевернув ее. То, что когда-то считалось официальной правдой, теперь было полностью дискредитировано, став, так сказать, официально ложным. Но такого рода нарушение табу несет в себе собственные риски. До 1989 года каждого антикоммуниста клеймили как «фашиста». Но если «антифашизм» являлся попросту еще одной коммунистической ложью, то можно