Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

было поддаться опасному соблазну оглядываться с симпатией и даже благосклонностью на всех ранее дискредитированных антикоммунистов, включая фашистов. Националистические писатели 1930-х годов снова вошли в моду. Посткоммунистические парламенты в ряде стран приняли резолюции, восхваляющие маршала Румынии Антонеску или его коллег в других местах, на Балканах и в Центральной Европе. До недавнего времени заклейменные как националисты, фашисты и нацистские пособники, теперь они оказались запечатлены на памятниках, воздвигнутых в честь их военного героизма (румынский парламент даже почтил память Антонеску минутой молчания).

Другие табу пали вместе с дискредитированной риторикой антифашизма. Роль Красной армии и Советского Союза теперь можно было обсуждать в ином свете. Недавно освобожденные страны Балтии потребовали от Москвы признать незаконность пакта Молотова – Риббентропа и одностороннее уничтожение Сталиным их независимости. Поляки, наконец (в апреле 1995 года) получившие российское признание того, что 23 000 польских офицеров, уничтоженных в Катынском лесу, действительно были убиты НКВД, а не вермахтом, потребовали полного доступа к российским архивам для польских следователей. По состоянию на май 2005 года ни одна из просьб, похоже, не была удовлетворена Россией, и воспоминания оставались болезненными[817].

Однако у русских были собственные воспоминания. С точки зрения стран-сателлитов советская версия недавней истории была явно ложной, но для многих самих россиян она содержала более чем крупицу правды. Вторая мировая война была Великой Отечественной войной, советские солдаты и гражданские лица являлись, в абсолютных числах, ее величайшими жертвами; Красная армия действительно освободила огромные участки Восточной Европы от ужасов немецкого правления, и поражение Гитлера стало источником чистого удовлетворения и облегчения для большинства советских граждан – и граждан других стран тоже. После 1989 года многие в России были искренне ошеломлены явной неблагодарностью бывших братских народов, которых освободили в 1945 году от немецкого ига благодаря жертвам советского оружия.

Но при всем этом российская память была разделена. Действительно, это разделение приняло институциональную форму, когда появились две гражданские организации, призванные продвигать критические, но диаметрально противоположные взгляды на коммунистическое прошлое страны. «Мемориал»[818] был основан в 1987 году либеральными диссидентами с целью получения и публикации правды о советской истории. Его члены особенно беспокоились о нарушении прав человека и важности признания того, что было сделано в прошлом, чтобы предотвратить его повторение в будущем. «Память», созданная двумя годами ранее, также стремилась восстановить и почтить прошлое, но на этом сходство заканчивается. Основатели «Памяти», антикоммунистические диссиденты, далекие от либералов, хотели предложить улучшенную версию российского прошлого: очищенную от советской «лжи», но также свободную от других влияний, чуждых наследию России, прежде всего от «сионистов». В течение нескольких лет «Память» перешла на националистическую политику, используя забытую и «оскорбленную» историю России как оружие, с помощью которого можно справиться с «космополитическими» вызовами и пришельцами.

Политика «обиженной памяти» – как бы сильно разные версии ни различались в деталях и даже противоречили друг другу – составляла последнюю оставшуюся связь между бывшим советским центром и его имперскими владениями. Существовало общее негодование по поводу недооценки международным сообществом их прошлых страданий и потерь. А как насчет жертв ГУЛАГа? Почему им не выплатили компенсацию и не увековечили их память, как пострадавшим от нацистского гнета? ***** ****** ********* ****** *** ******* ********** **** ******** ***** ******** ************ **************** ****** *** ********** ******** *******[819] Почему Запад уделил им так мало внимания?

Желание разровнять коммунистическое прошлое и обвинить его целиком – считать все от Ленина до Горбачева монотонной историей диктатуры и преступлений, вести непрерывный рассказ о режимах и репрессиях, навязанных чужаками или совершенных от имени народа неизбранными властями, – несло в себе и другие риски. Во-первых, это была плохая версия истории, вычеркивающая подлинный энтузиазм и увлеченность прошлых десятилетий. Во-вторых, новая ортодоксальность имела политические последствия. Если чехи – или хорваты, или венгры, или кто-либо еще – не играли активной роли в темной стороне собственного недавнего прошлого, если история Восточной Европы с 1939 года – или в случае России с 1917 по 1991 год – была исключительно делом других, то вся эпоха становилась своего рода провалом в национальной истории: сопоставимым с местом, отведенным режиму Виши в послевоенном французском сознании, но охватывающим гораздо более длительный период и имеющим еще более мрачный архив плохих воспоминаний. И последствия оказались бы похожими: в 1992 году власти Чехословакии запретили показывать на кинофестивале в Карловых Варах документальный фильм компании BBC об убийстве Рейнхарда Гейдриха в Праге в 1942 году, потому что в нем были показаны «неприемлемые» кадры чехов, демонстрирующих поддержку нацистского режима военного времени.

В рамках этого посткоммунистического переформатирования памяти в Восточной Европе табу на сравнение коммунизма с нацизмом начало рушиться. Действительно, политики и ученые начали настаивать на таких сравнениях. На Западе это сопоставление оставалось спорным. Прямое сравнение Гитлера и Сталина не было проблемой: мало кто теперь оспаривал чудовищные качества обоих диктаторов. Но предположение, что сам коммунизм – до и после Сталина – следует отнести к той же категории, что и фашизм или нацизм, имело неприятные последствия для прошлого самого Запада, и не только в Германии. Для многих западноевропейских интеллектуалов коммунизм был неудачным вариантом общего прогрессивного наследия. Но для их центрально- и восточноевропейских коллег он являлся слишком успешным местным вариантом преступных патологий авторитаризма XX века и, с их точки зрения, именно таким его и надо было запомнить. Европа могла быть объединена, но европейская память оставалась глубоко асимметричной.

Западные европейцы решали проблему тягостных воспоминаний, фиксируя их, буквально, в камне. К началу XXI века мемориальные доски, мемориалы и музеи жертв нацизма появились по всей Западной Европе, от Стокгольма до Брюсселя. В некоторых случаях, как мы видели, они были измененными или «исправленными» версиями существовавших объектов, но многие были новыми. Некоторые претендовали на откровенно педагогическую функцию: Мемориал Холокоста, открывшийся в Париже в январе 2005 года, объединил два действующих объекта: «Мемориал неизвестному еврейскому мученику» и «Центр современной еврейской документации». В комплекте с каменной стеной, на которой выгравированы имена 76 000 евреев, депортированных из Франции в нацистские лагеря смерти, он перекликается как с американским Вьетнамским мемориалом, так и – в гораздо меньшем масштабе – с идеями «Мемориального музея Холокоста» в Вашингтоне или Яд ва-Шем в Иерусалиме. Подавляющее большинство таких объектов действительно посвящены – частично или полностью – памяти о Холокосте: самый впечатляющий из них был открыт в Берлине 10 мая 2005 года.

Явное послание новейшей череды мемориалов резко контрастирует с двусмысленностью и уклончивостью предыдущего поколения лапидарных поминовений. Берлинский мемориал, занимающий огромную площадь в 19 000 квадратных метров рядом с Бранденбургскими воротами, самый откровенный из всех: он отнюдь не увековечивает скопом память «жертв нацизма», а вполне прямо является «Мемориалом убитым евреям Европы»[820]. В Австрии молодые отказники по убеждениям теперь могут выбрать вместо военной службы работу в финансируемой государством Gedenkdienst («Памятной службе», созданной