Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

в 1991 году), трудясь в крупных учреждениях памяти Холокоста в качестве стажеров и гидов. Не может быть никаких сомнений в том, что у западных европейцев – и прежде всего немцев – теперь есть достаточно возможностей столкнуться со всем ужасом своего недавнего прошлого. Как напомнил своим слушателям канцлер Германии Герхард Шрёдер в 60-ю годовщину освобождения Освенцима, «…память о войне и геноциде – часть нашей жизни. Ничто не изменит этого: эти воспоминания – часть нашей идентичности».

Однако в других местах тени остаются. В Польше, где недавно созданный «Институт национальной памяти» упорно стремился поощрять серьезные научные исследования спорных исторических тем, официальное раскаяние по поводу обращения Польши с собственным еврейским меньшинством вызвало громкие возражения. Удручающей иллюстрацией стала реакция лауреата Нобелевской премии мира и героя «Солидарности» Леха Валенсы на публикацию в 2000 году книги Яна Томаша Гросса «Соседи», – написанную американским историком влиятельного исследования уничтожения евреев их польскими соседями во время войны. Гросс, жаловался Валенсе в радиоинтервью, хотел посеять раздор между поляками и евреями. Он был «посредственным писателем… евреем, который пытается заработать деньги».

Трудность с включением уничтожения евреев в современную память в посткоммунистической Европе наглядно иллюстрируется опытом Венгрии. В 2001 году правительство Виктора Орбана учредило День памяти жертв Холокоста, который будет отмечаться ежегодно 16 апреля (в дату создания в 1944 году гетто в Будапеште во время войны). Три года спустя преемник Орбана на посту премьер-министра Петер Медьеши открыл Мемориальный центр Холокоста в доме в Будапеште, где когда-то содержались интернированные евреи. Но большую часть времени этот Центр Холокоста стоит почти пустым, его экспонаты и информационные листы видит лишь тонкая струйка посетителей, многие из которых иностранцы. Тем временем на другом конце города венгры стекаются в Terrorhaza.

Terrorhaza («Дом террора»), как следует из его названия, – музей ужасов. Он рассказывает историю государственного насилия, пыток, репрессий и диктатуры в Венгрии с 1944 по 1989 год. Даты имеют значение. Тысячи школьников и других посетителей проходят через его мрачную, похожую на музей Тюссо, копию полицейских камер, орудий пыток и камер для допросов, когда-то там размещавшихся («Дом террора» находится в штаб-квартире бывшей полиции безопасности). Эта версия венгерской истории от Terrorhaza не проводит различия между головорезами партии «Скрещенные стрелы» Ференца Салаши, которые удерживали власть с октября 1944 года по апрель 1945 года, и коммунистическим режимом, который был установлен после войны. Однако люди из «Скрещенных стрел» – и уничтожение 600 000 венгерских евреев, в котором они активно участвовали, – представлены всего в трех комнатах. Остальная часть очень большого здания посвящена обильно иллюстрированному и явно пристрастному каталогу преступлений коммунизма.

Очевидный посыл этой экспозиции: коммунизм и фашизм эквивалентны. Более того, презентация и содержание будапештского Terrorhaza совершенно ясно показывают, что в глазах кураторов музея коммунизм не только просуществовал дольше, но и нанес гораздо больше вреда, чем его нацистский предшественник. Для многих венгров старшего поколения это тем более правдоподобно, что соответствует их собственному опыту. И сообщение было подтверждено посткоммунистическим венгерским законодательством, запрещающим публичную демонстрацию всех изображений недемократического прошлого страны: не только свастики или символики «Скрещенных стрел», но и до сих пор часто встречающейся красной звезды и сопровождающих ее серпа и молота. Вместо того чтобы оценить различия между режимами, представленными этими символами, Венгрия – по словам премьер-министра Орбана на открытии будапештского «Дома террора» 24 февраля 2002 года – просто «захлопнула дверь за больным XX веком».

Но эту дверь не так-то просто закрыть. Венгрия, как и остальная часть Центральной и Восточной Европы, все еще находится в ловушке обратной тяги[821]. Те же самые страны Балтии, которые призывали Москву признать ее плохое обращение с ними, решительно не спешили ставить под сомнение собственную ответственность: с момента обретения независимости ни Эстония, ни Латвия, ни Литва не возбудили ни одного дела против собственных выживших военных преступников. В Румынии – несмотря на признание бывшим президентом Илиеску участия своей страны в Холокосте – «Мемориал жертвам коммунизма и антикоммунистическому сопротивлению», открытый в Сигете в 1997 году (и поддержанный Советом Европы), увековечил память различных активистов «Железной гвардии» межвоенного и военного времени и других румынских фашистов и антисемитов, которые теперь предстали мучениками коммунистических преследований.

В поддержку своего настойчивого требования «эквивалентности» наблюдатели в Восточной Европе могут указать на культ «жертвы» в современной западной политической культуре. Они говорят: мы переходим от истории победителей к истории жертв. Очень хорошо, тогда давайте будем последовательны. Даже если нацизм и коммунизм имели совершенно разные намерения – даже если, по формулировке Раймона Арона, «существует разница между философией, логика которой чудовищна, и философией, которой можно дать чудовищную интерпретацию», – это было, по их словам, слабым утешением для жертв. Мол, человеческие страдания не следует калибровать в соответствии с целями преступников. Рассуждая таким образом, эти люди утверждали, что для тех, кого наказывают или убивают, коммунистический лагерь не лучше и не хуже нацистского лагеря.

Аналогичным образом акцент на «правах» (и возмещении за их нарушение) в современной международной юриспруденции и политической риторике предоставил аргументы тем, кто считает, что их страдания и потери остались непризнанными и некомпенсированными. Некоторые консерваторы в Германии, следуя международному осуждению «этнической чистки», вновь оживили иски немецких общин, изгнанных со своих земель в конце Второй мировой войны. Почему, спрашивают они, их жертва была меньше? Разве то, что Сталин сделал с поляками, или, совсем недавно, то, что Милошевич сделал с албанцами, отличалось от того, что президент Чехословакии Бенеш сделал с судетскими немцами после Второй мировой войны? К началу нового века в респектабельных кругах ходили разговоры о создании в Берлине еще одного мемориала: «Центра против изгнаний», музея, посвященного всем жертвам этнических чисток.

Этот последний поворот, с заключенным в нем утверждением, что все формы коллективной жертвы по сути сопоставимы, даже взаимозаменяемы, и поэтому должны быть удостоены равной памяти, вызвал энергичное опровержение со стороны Марека Эдельмана, последнего выжившего командира восстания в Варшавском гетто, когда он подписал в 2003 году петицию против предлагаемого Центра. «Какая память! Разве они так страдали? Потому что они потеряли свои дома? Конечно, грустно, когда тебя заставляют покинуть свой дом и покинуть свою землю. Но евреи потеряли свои дома и всех своих родственников. Изгнание – это страдание, но в этом мире так много страданий. Больные страдают, и никто не строит памятников в их честь». (Tygodnik Powszechny, 17 августа 2003 г.)

Реакция Эдельмана – своевременное напоминание о рисках, которым мы подвергаемся, потворствуя чрезмерному культу памяти – и ставя в центр внимания жертв вместо преступников. С одной стороны, в принципе, нет предела воспоминаниям и переживаниям, достойным того, чтобы их не забывать. С другой стороны, увековечение прошлого в зданиях и музеях – это также способ сдержать его и даже пренебречь им, оставив ответственность за память другим. Пока были мужчины и женщины, которые