Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

поколения», был достаточно стар, чтобы помнить нацизм, и поэтому с большим подозрением относился к любой попытке «ограничить» немецкую ответственность. Это все вздор, ответил Хабермас Нольте: суть обращения с нацистским прошлым не в том, чтобы «помещать в контекст» или «историзировать» его – это как раз тот соблазн, которому ни один немец больше никогда не будет иметь права поддаться. Нацистское преступление – немецкое преступление – было уникальным: уникальным по своим масштабам, уникальным по своим целям, уникальным по своему неизмеримому злу. Контекстуализация в понимании Нольте с неявной релятивизацией немецкой ответственности, которая неизбежно из нее вытекает, просто недопустима.

Но бескомпромиссная позиция Хабермаса установила стандарт, которого лишь немногие из его соотечественников (включая историков, для коих сравнение и контекст являются сутью их дисциплины) могли бы придерживаться долго. Новая значимость Холокоста в немецкой общественной дискуссии, достигшая кульминации в 90-е в форме обильных проявлений официального раскаяния в прошлых ошибках, когда немцы погрузились в «своего рода самодовольную ненависть к себе» (говоря словами писателя Петера Шнайдера), не могла длиться бесконечно. Просить каждое новое поколение немцев вечно жить в тени Гитлера, требовать, чтобы они взяли на себя ответственность за память об уникальной вине Германии и сделали ее главной чертой своей национальной идентичности, – это было наименьшим из того, чего стоило добиваться, но гораздо больше того, чего стоило ожидать.

В других местах Западной Европы процесс вспоминания и признания должен был сначала преодолеть эгоистичные местные иллюзии, что обычно занимало два поколения и многие десятилетия. В Австрии телевизионный «Холокост» транслировался всего через два месяца после его показа в Германии, но не имел даже отдаленно сопоставимого эффекта. Только после того, как в середине 80-х выяснилось, что президент страны Курт Вальдхайм сыграл роль в жестокой оккупации Югославии вермахтом, (некоторые) австрийцы начали серьезное, хотя все еще неполное исследование нацистского прошлого своей страны. Действительно, тот факт, что Вальдхайм ранее занимал пост Генерального секретаря ООНи никто в международном сообществе не беспокоился о его военном прошлом, подогревал подозрения многих австрийцев, что к ним предъявляют исключительно высокие требования. В конце концов, в Австрии один из послевоенных канцлеров был евреем (социалист Бруно Крайский), чего нельзя было сказать о Германии.

Но никто не ожидал многого от австрийцев. Их в целом безмятежное отношение к недавней истории – еще в 1990 году почти 2/5 австрийцев по-прежнему считали свою страну жертвой Гитлера, а не его сообщницей, а 43 % полагали, что нацизм «имеет как хорошие, так и плохие стороны» – лишь подтверждало их собственные и чужие предубеждения[807]. Сосед Австрии по альпийскому региону, Швейцария, – другое дело. В течение сорока лет после 1945 года Швейцария жила спокойно, не оглядываясь на свои деяния военного времени. Было не только забыто, что швейцарцы приложили значительные усилия, чтобы не впустить евреев, напротив, в популярной литературе и фильмах страна неизменно представлялась как безопасное, гостеприимное убежище для любого преследуемого человека, который мог добраться до ее границ. Швейцарцы купались в своей чистой совести и завистливом восхищении остального мира.

Фактически к 1945 году швейцарцы приняли всего 28 000 евреев – семь тысяч из них до начала войны. Беженцам военного времени отказывали в разрешениях на работу – их содержали за счет выплат, взимаемых с богатых еврейских жителей. Только в июне 1994 года власти Берна официально признали, что швейцарский запрос в Берлин в октябре 1938 года о том, чтобы в паспорта всех немецких евреев вставлялась буква «J» – с целью потом не впускать их к себе, – был актом «недопустимой расовой дискриминации». Если бы это стало пределом швейцарского недобросовестного поведения, вряд ли было бы много шума – Лондон и Вашингтон на самом деле никогда не запрашивали идентификационный ярлык в еврейских паспортах, но когда дело дошло до спасения еврейских беженцев, британское и американское прошлое вряд ли может являться источником гордости. Но швейцарцы пошли значительно дальше.

Как стало предельно ясно в ходе официальных расследований, проводившихся в 1990-х годах, Швейцария не только торговала награбленным золотом и вносила существенный практический вклад в военные действия Германии (см. главу III), но швейцарские банки и страховые компании сознательно присваивали себе непристойно большие суммы, принадлежавшие еврейским держателям счетов или заявителям по страховым полисам убитых родственников. В секретном послевоенном соглашении с коммунистической Польшей, впервые обнародованном в 1996 году, Берн даже предложил передать банковские счета погибших польских евреев новым властям в Варшаве в обмен на выплаты компенсации швейцарским банкам и предприятиям, экспроприированным после прихода к власти коммунистов[808]. Как только начали появляться подобные доказательства, блестящая репутация страны пошла под откос, и никакие (неохотно предложенные) компенсации, выплаты и «фонды жертв» не смогут восстановить ее в ближайшее время. Передовая статья в немецкой газете Die Zeit от 13 сентября 1996 года, в которой отмечалось, что Швейцария наконец-то попала под «длинную тень Холокоста», отдавала большим злорадством. Но это была простая правда.

Отполированный образ Голландии военного времени, где, как считалось, почти все «сопротивлялись» и делали все возможное, чтобы помешать планам немцев, был поставлен под вопрос и дискредитирован несколько раньше и по местной инициативе. К середине 60-х многотомные официальные истории Второй мировой войны предоставили обильную информацию о том, что испытали Нидерланды в целом, включая депортации, но старательно избегали подробного рассмотрения вопросов «кто», «как» и «почему», относящихся к еврейской катастрофе в частности. В любом случае, мало кто их читал. Но в апреле 1965 года голландский историк Якоб Прессер опубликовал Ondergang («Гибель»), первую полную историю уничтожения голландских евреев; только в 1965 году было продано 100 000 экземпляров, что вызвало бурный интерес общественности к этой теме[809]. Вскоре последовала лавина телевизионных документальных фильмов и других программ о военной оккупации – одна из которых, Debezetting («Оккупация»), выходила более двух десятилетий – и изменение официальных настроений. Именно в 1965 году голландское правительство впервые предложило внести свой вклад в мемориал в Освенциме – хотя потребовалось еще семь лет, прежде чем Нидерланды, наконец, согласились выплачивать выжившим еврейским депортированным пенсии, которые с 1947 года полагались участникам Сопротивления и другим жертвам нацизма.

Как и в Германии, толчком для голландского интереса к своему скрытому прошлому стали израильские и немецкие судебные процессы начала 60-х. В Нидерландах, как и везде, послевоенные бэби-бумеры интересовались недавней историей и были более чем скептически настроены к той ее версии, которую им рассказало – или, скорее, не рассказало – «молчаливое поколение» их родителей. Социальные изменения 60-х помогли пробить стену официального молчания об оккупации: разрушение социальных и сексуальных табу, – а оно в некоторых частях Нидерландов, особенно в Амстердаме, имело огромные последствия для доселе консервативного общества – повлекло за собой ослабление других принятых практик и культурных норм. Для новой когорты читателей основной текст голландского Холокоста – дневник Анны Франк – теперь воспринимался