Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

ничего не напоминало о нацистских зверствах; нацисты старались размещать свои главные лагеря смерти вдали от «Старого Рейха». Ногеографическая близость сама по себе не была гарантией благоразумия. Тот факт, что Дахау был пригородом Мюнхена, в пределах трамвайной поездки от центра города, сам по себе не способствовал пониманию местными жителями произошедшего там: в январе 1948 года баварский парламент единогласно проголосовал за преобразование места нацистского лагеря в Arbeitslager, лагерь принудительного труда для «ленивых, асоциальных элементов». Как заметила Ханна Арендт во время посещения Германии в 1950 году: «Повсюду замечаешь отсутствие реакции на произошедшее, но трудно сказать, преднамеренный ли это отказ от траура или проявление подлинной эмоциональной неспособности». В 1955 году франкфуртский суд оправдал некоего доктора Петерса, генерального директора компании, поставлявшей СС газ Циклон-Б, на том основании, что якобы не было «достаточных доказательств» его использования для убийства депортированных.

Однако в то же время немцы – единственные в Европе – не могли отрицать того, что они сделали с евреями. Они могли избегать упоминания об этом, они могли настаивать на собственных страданиях, они могли перекладывать вину на «кучку» нацистов. Но они не могли уйти от ответственности, приписывая преступление геноцида кому-то другому. Даже Аденауэр, хотя он и ограничивался на публике выражениями сочувствия еврейским «жертвам», никогда не называя тех, кто их преследовал, был вынужден подписать договор о репарациях с Израилем. И в то время как ни британцы, ни французы, ни даже соотечественники-итальянцы не проявили никакого интереса к мемуарам Примо Леви, «Дневник Анны Франк» (безусловно, более доступный документ) стал самым продаваемым изданием в мягкой обложке в истории Германии: к 1960 году было продано более 700 000 экземпляров.

Поводом для немецкого самодопроса, как мы видели, послужила серия судебных процессов, вызванных запоздалыми расследованиями немецких преступлений на Восточном фронте. Начиная с судебных процессов в Ульме в 1958 году против членов айнзацгрупп времен войны, за которыми последовал арест и судебное преследование Адольфа Эйхмана, и заканчивая франкфуртскими судебными процессами над охранниками Освенцима между декабрем 1963 года и августом 1965 года, эти разбирательства также стали первой после окончания войны возможностью для выживших в лагерях публично рассказать о своем опыте. В то же время 20-летний срок давности за убийство в Федеративной Республике был продлен (хотя еще не отменен).

Это изменение настроений оказалось в значительной степени обусловлено волной антисемитского вандализма в конце 50-х и растущими доказательствами того, что молодые немцы были совершенно невежественны относительно всего связанного с Третьим рейхом: их родители ничего им не рассказывали, а учителя избегали этого предмета. Начиная с 1962 года, десять западногерманских земель объявили, что отныне история 1933–1945 годов – включая истребление евреев – станет обязательным предметом во всех школах. Таким образом, первоначальное послевоенное предположение Конрада Аденауэра было перевернуто: здоровье немецкой демократии теперь требовало, чтобы нацизм помнили, а не забывали. И внимание все больше направлялось на геноцид и «преступления против человечности», а не на «военные преступления», с которыми до сих пор в первую очередь ассоциировался национал-социализм. Новое поколение должно было осознать характер и масштаб нацистских зверств. Популярные журналы, такие как Stern и Quick, больше не могли преуменьшать значение лагерей, как они делали это в 50-е, или петь хвалу «хорошим» нацистам. Определенное общественное понимание неприемлемости, непристойности недавнего немецкого прошлого начало укореняться.

Эти изменения не следует преувеличивать. В 60-е и канцлер Западной Германии (Кизингер), и федеральный президент (Генрих Любке) являлись бывшими нацистами – вопиющее противоречие в самовосприятии Боннской республики, которое молодые наблюдатели должным образом отметили, как мы видели в главе XII. И одно дело – говорить правду о нацистах, совсем другое – признавать коллективную ответственность немецкого народа, проблему, о которой большая часть политического класса все еще молчала. Более того, хотя число западных немцев, считавших, что Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей Германии «если бы не война», сократилось с 48 % в 1955 году до 32 % в 1967 году, последняя цифра (пусть и отражающая, в основном, взгляды пожилых респондентов) вряд ли была обнадеживающей.

Настоящая трансформация произошла в следующее десятилетие. Ряд событий – Шестидневная арабо-израильская война 1967 года, канцлер Брандт, упавший на колени у мемориала Варшавского гетто, убийство израильских спортсменов на Мюнхенской Олимпиаде 1972 года и, наконец, немецкая телетрансляция мини-сериала «Холокост» в январе 1979 года – поставили евреев и их страдания в центр немецкой общественной повестки. Из всех перечисленных факторов телесериал был, безусловно, самым важным. Чистейший продукт американского коммерческого телевидения – сюжет прост, персонажи в основном двумерны, повествование построено так, чтобы обеспечить максимальное эмоциональное воздействие – «Холокост» (как отмечено в главе XIV) вызывал презрительные отклики европейских кинематографистов от Эдгара Райца до Клода Ланцмана, которые обвиняли его в превращении немецкой истории в американскую мыльную оперу, и в том, что он делает доступным и понятным то, что всегда должно оставаться невыразимым и непроницаемым.

Но именно эти качества объясняют влияние сериала. Он шел четыре вечера подряд по западногерманскому национальному телевидению, и его посмотрели, по оценкам, 20 миллионов зрителей – намного больше половины взрослого населения. Он также случайно совпал по времени с судебным процессом над бывшими охранниками лагеря смерти Майданек: напоминание зрителям, что это дело еще не закончено. Общественный резонанс оказался колоссальным. Пять месяцев спустя Бундестаг проголосовал за отмену срока давности за убийство (хотя следует отметить, что среди голосовавших против был будущий канцлер Гельмут Коль). Отныне немцы войдут в число наиболее информированных европейцев по вопросу Shoah и будут прилагать максимальные усилия по поддержанию всеобщей осведомленности об уникальном преступлении своей страны. В 1968 году Дахау посетила всего 471 школьная группа, а к концу 1970-х годов их ежегодное число значительно превысило пять тысяч.

Знание – и публичное признание – того, что немцы сделали с евреями четыре десятилетия назад, было значительным прогрессом, но определение места этих событий в немецкой и европейской истории оставалось сложной и нерешенной задачей, как продемонстрировал «спор историков» 1980-х годов. Некоторые консервативные ученые, среди которых был весьма уважаемый до того момента историк Эрнст Нольте, оказались недовольны настойчивостью, с которой Гитлер, его движение и его преступления трактовались как уникальные и suigeneris. Если мы хотим понять нацизм, настаивали они, мы должны поместить его в конкретное время и место. По мнению Нольте, подъем национал-социализма и некоторые из его наиболее гротескных практик были прежде всего ответом на большевизм: они следовали и в какой-то мере подражали примеру и угрозе, которую представляли собой Ленин и его наследники. Это не умаляет преступлений нацизма, утверждал Нольте в скандальной статье во Frankfurter Allgemeine Zeitung в июне 1986 года, но без большевистского прецедента их невозможно полностью объяснить. Пришло время пересмотреть нацистскую эпоху, поместив Холокост в более широкую картину современных геноцидов.

Реакция на позицию Нольте исходила прежде всего от Юргена Хабермаса, который, как и Энценсбергер, Гюнтер Грасс и другие представители «скептического