Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

союз – не является государством. Она не собирает налоги и не имеет возможности вести войну. Как мы видели, потребовалось очень много времени, чтобы она приобрела хотя бы зачатки военного потенциала, не говоря уже о внешней политике. На протяжении большей части полувека после окончания Второй мировой войны это не казалось помехой: перспектива начала еще одной европейской войны была отвратительна почти для всех европейцев, и их защиту от единственного вероятного врага передали подрядчику по ту сторону Атлантики.

Но после 11 сентября 2001 года ограниченность такого решения для лучшего европейского будущего стала очевидной. Традиционное европейское государство, в конце концов, не только вело войну за рубежом, но и обеспечивало мир дома. Именно это, как давно понял Гоббс, дает государству его отличительную и незаменимую легитимность. В странах, где жестокая политическая война против безоружных гражданских лиц носила в последние годы постоянный характер (Испания, Великобритания, Италия и Германия), важность позиции государства – его полицейских, его армии, его разведывательных служб и его судебного аппарата – никогда не забывалась. В эпоху «терроризма» монополия государства на вооруженную силу – успокоительное заверение для большинства его граждан.

Обеспечение безопасности граждан – это то, чем занимаются государства. И нет никаких признаков того, что Брюссель (Европейский союз) возьмет или способен взять на себя эту ответственность в обозримом будущем. В этом жизненно важном отношении государство оставалось основным законным представителем своих граждан, в том смысле, в котором транснациональный союз европейцев, несмотря на все его паспорта и парламенты, не мог и надеяться сравниться с ним. Европейцы могли пользоваться свободой апеллировать через головы своих правительств к европейским судьям, и для многих оставалось источником удивления, что национальные суды в Германии или Великобритании так легко подчинялись решениям, вынесенным в Страсбурге или Люксембурге. Но когда дело доходило до того, чтобы держать подальше террориста с ружьем или бомбой, ответственность и, следовательно, власть прочно оставались в Берлине или Лондоне. Что, в конце концов, должен был делать гражданин Европы, если его дом подвергся бомбардировке? Позвонить бюрократу?

Легитимность – функция способности: отчасти потому, что раздробленное, ультрафедеративное государство Бельгия иногда казалось неспособным обеспечить безопасность граждан, его легитимность и была поставлена под сомнение. И хотя мощь государства начинается с оружия, она не заканчивается им, даже сегодня. Пока государство, а не трансгосударственное образование, выплачивает пенсии, страхует безработных и дает образование детям, монополия этого государства на определенный вид политической легитимности будет продолжать оставаться неоспоримой. В XX веке европейское национальное государство взяло на себя значительную ответственность за благосостояние, безопасность и благополучие своих граждан. В последние годы оно отбросило свой навязчивый надзор за частной моралью и некоторые – но не все – экономические инициативы. Остальное остается нетронутым

Легитимность также – функция территории. Европейский союз, как отметили многие наблюдатели, совершенно оригинальное существо: он территориально определен, не будучи единым территориальным образованием. Его законы и правила действуют на всей территории, но его граждане не могут участвовать в национальных выборах друг друга (хотя и имеют право голосовать на местных и европейских выборах). Географический охват Союза совершенно не соответствует его относительно незначительной ролью в повседневных делах европейцев по сравнению со страной их рождения или проживания. Конечно, Союз – крупный поставщик экономических и других услуг. Но это определяет его граждан как потребителей, а не как участников – «сообщество пассивных граждан… управляемых чужаками», – и, таким образом, рискует спровоцировать нелестные сравнения с додемократической Испанией или Польшей или застывшей политической культурой Западной Германии Аденауэра: не слишком воодушевляющие прецеденты для столь амбициозного начинания.

Гражданство, демократия, права и обязанности тесно связаны с государством, особенно в странах с живой традицией активного участия граждан в государственных делах. Физическая близость имеет значение: чтобы участвовать в делах государства, нужно чувствовать себя его частью. Даже в эпоху сверхскоростных поездов и электронной коммуникации в реальном времени неясно, как кто-то в Коимбре, скажем, или Жешуве может быть активным гражданином Европы. Чтобы эта концепция сохранила хоть какое-то содержание, а европейцы остались политическими в каком-либо реальном смысле, их ориентиром на обозримое будущее должны остаться Лиссабон или Варшава: не Брюссель. Не случайно в современную эпоху гигантские государства – Китай, Россия, США – либо управлялись авторитарной властью, либо оставались решительно центробежными, а их граждане относились к федеральной столице и всем ее делам с большим подозрением.

Таким образом, внешность обманчива. Европейский союз в 2005 году не заменил собой обычные территориальные единицы и не будет делать этого в обозримом будущем. За шесть десятилетий после поражения Гитлера многочисленные идентичности, суверенитеты и территории, которые вместе определяли Европу и ее историю, безусловно, пересекались и взаимодействовали больше, чем когда-либо в прошлом. Новой, и поэтому довольно сложной для понимания сторонних наблюдателей, являлась возможность быть французами и европейцами, или каталонцами и европейцами – или арабами и европейцами одновременно.

Отдельные нации и государства не исчезли. Так же, как мир не сошелся к единой «американской» норме – развитые капиталистические общества демонстрировали широкий спектр социальных форм и очень разное отношение как к рынку, так и к государству, – так и Европа содержала разнообразный набор народов и традиций. Иллюзия того, что мы живем в постнациональном или постгосударственном мире, возникает из-за того, что мы уделяем слишком много внимания «глобализованным» экономическим процессам… и предполагаем, что аналогичные транснациональные процессы должны происходить во всех других сферах человеческой жизни. Рассматриваемая исключительно через призму производства и обмена, Европа действительно стала бесшовно сшитым пространством транснациональных волн. Но рассматриваемая как место власти, политической легитимности или культурного родства, Европа оставалась тем, чем она была долгое время: привычным скоплением разрозненных государств-частиц. Национализм в значительной степени пришел и ушел[798], но нации и государства остались.

Учитывая, что европейцы сделали друг с другом в первой половине XX века, это довольно примечательно. И это, конечно, нельзя было предсказать в руинах 1945 года. Действительно, возрождение потрясенных людей Европы и их отличительных национальных культур и институтов из обломков 30-летней континентальной войны[799] можно было бы считать даже большим достижением, чем их коллективный успех в создании транснационального Союза. Последний, в конце концов, появлялся в различных европейских проектах задолго до Второй мировой войны, и его созданию способствовали разрушения, вызванные этим конфликтом. Но возрождение Германии, Польши или Франции, не говоря уже о Венгрии или Литве, казалось менее вероятным.

Еще менее предсказуемым – и, по сути, совершенно немыслимым всего несколько десятилетий назад – стало превращение Европы на заре XXI века в образец международных добродетелей: сообщества ценностей и системы межгосударственных отношений, рассматриваемых европейцами и неевропейцами в качестве примера для подражания. Отчасти это являлось следствием растущего разочарования в американской альтернативе, но репутация была