Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Их эссе было приурочено к появлению по всей Западной Европе аналогичных эссе не менее известных общественных деятелей: Умберто Эко в La Republica; его итальянского коллеги философа Джанни Ваттимо в La Stampa; швейцарского президента Немецкой академии художеств Адольфа Мушга в Neue Zürcher Zeitung; испанского философа Фернандо Саватера в El País и одинокого американца, философа Ричарда Рорти, в Süddeutsche Zeitung. Почти в любой момент предыдущего столетия интеллектуальная инициатива такого масштаба, в столь известных газетах и с авторами сопоставимого уровня, стала бы крупным публичным событием: манифестом и призывом к оружию, который прокатился бы по всему литературному и культурному сообществу.

Но инициатива Дерриды – Хабермаса хотя и выражала чувства, разделяемые многими европейцами, в эти годы прошла практически незамеченной. Она не была представлена в новостях, и ее не цитировали сторонники. Никто не умолял ее авторов взяться за перо и возглавить движение вперед. Правительства значительного числа стран ЕС, включая Францию, Германию, Бельгию и позднее Испанию, несомненно, в общих чертах симпатизировали взглядам, выраженным в этих эссе, но никому из них не пришло в голову пригласить профессоров Деррида или Эко для консультаций. Весь проект заглох. Спустя сто лет после «дела Дрейфуса»[787], 50 лет после апофеоза Жан-Поля Сартра ведущие интеллектуалы Европы подали петицию – и никто не пришел.

Спустя шесть десятилетий после окончания Второй мировой войны Атлантический альянс между Европой и Соединенными Штатами пришел в упадок. Отчасти это было предсказуемым результатом окончания холодной войны – хотя мало кто желал видеть НАТО ликвидированным или заброшенным, оно имело мало смысла в существующей форме, а его будущие цели были неясны. Альянс еще больше пострадал в ходе югославских войн, когда американские генералы возмущались тем, что им приходится делить принятие решений с европейскими коллегами, которые не хотели брать на себя инициативу и не могли оказать практической поддержки на местах.

Прежде всего, НАТО оказалось под беспрецедентным давлением из-за реакции Вашингтона на нападения 11 сентября 2001 года. Бескомпромиссный и бестактный односторонний подход президента Буша («с нами или против нас»), пренебрежение союзниками по НАТО, отказ от предложений помощи с их стороны и марш-бросок США к войне в Ираке, несмотря на подавляющее международное противодействие и отсутствие какого-либо мандата ООН, гарантировали, что Америка – не меньше, чем «террор», которому она объявила бессрочную войну – теперь будет рассматриваться как главная угроза миру и безопасности на планете.

Различие «Старая Европа – Новая Европа», которое министр обороны США Дональд Рамсфелд, по его словам, увидел весной 2003 года, было призвано вбить клин между европейскими союзниками Вашингтона, но мало объясняло внутриевропейские разногласия и совершенно неверно истолковывало сам объект. Только в Польше Америка могла рассчитывать на широкое народное уважение и поддержку. В других местах Европы, как «старых», так и «новых», американская политика в отношении Ирака и многого другого вызывала глубокую неприязнь[788]. Но тот факт, что высокопоставленный американский чиновник мог таким образом попытаться разделить европейцев, всего через несколько лет после того, как они так мучительно начали «сшивать» свой континент, заставил многих сделать вывод, что сами США теперь стали самой серьезной проблемой, стоящей перед Европой.

НАТО возникло, чтобы компенсировать неспособность Западной Европы защитить себя без американской помощи. Продолжающийся провал европейских правительств в вопросе создания собственной эффективной военной силы удерживал его на плаву. Начиная с Маастрихтского договора 1992 года, Европейский союз, по крайней мере, признал необходимость общей внешней политики и политики безопасности, хотя что это такое и как оно будет определяться и осуществляться, оставалось неясным. Но десять лет спустя ЕС был близок к созданию 60-тысячных сил быстрого реагирования для решения задач по установлению и поддержанию мира. Подстрекаемые Францией и к раздражению Вашингтона, европейские правительства также приближались к соглашению об автономной системе обороны, способной действовать вне зоны НАТО и независимо от него[789].

Но атлантический разрыв был не просто разногласием по поводу армий. Он даже не являлся экономическим конфликтом, хотя Европейский союз теперь стал достаточно большим, чтобы оказывать эффективное давление на Конгресс США и на отдельных американских производителей, заставляя их подчиняться его нормам и правилам под угрозой риска быть вытесненными с его рынков: развитие, которое застало многих конгрессменов и бизнесменов США врасплох. Европа не только больше не находилась в тени Америки, но и отношения изменились, если можно так выразиться, на противоположные. Прямые европейские инвестиции в США в 2000 году достигли 900 миллиардов долларов (против менее чем 650 миллиардов долларов прямых американских инвестиций в Европу); почти 70 % всех иностранных инвестиций в США были из Европы; и европейские транснациональные корпорации теперь владели большим количеством знаковых американских продуктов, включая Brooks Brothers, Random House, сигареты Kent, Pennzoil, Bird's Eye и бейсбольную команду Los Angeles Dodgers.

Экономическая конкуренция, какой бы напряженной она ни была, тем не менее стала определенным видом близости. На самом деле две части света разделяло растущее разногласие по поводу «ценностей». По словам газеты Le Monde, «трансатлантическое сообщество ценностей рушится». С точки зрения Европы, Америка, которая стала казаться привычной в ходе холодной войны, сейчас начинала выглядеть очень чуждой. Искренняя религиозность растущего числа американцев, отраженная в их последнем, «возрожденном» президенте, была непостижима для большинства христиан-европейцев (хоть и не для их более набожных мусульманских соседей). Американская любовь к личному оружию, включая полностью укомплектованные полуавтоматические винтовки, заставляла жизнь в США казаться опасной и анархичной, к тому же для подавляющего большинства европейских наблюдателей частое и бескомпромиссное обращение к смертной казни, казалось, ставило Америку за пределы современной цивилизации[790].

К этому добавлялось растущее пренебрежение Вашингтона к международным договорам, его уникальная точка зрения на все, от глобального потепления до международного права, и, прежде всего, его позиция в израильско-палестинском кризисе. Ни в одном из этих случаев американская политика не меняла полностью свое направление после избрания в 2000 году президентом Джорджа Буша-младшего; атлантический разрыв начал открываться задолго до этого. Но более жесткий тон новой администрации подтвердил для многих европейских наблюдателей то, что они уже подозревали: это были не просто разногласия по отдельным вопросам политики. Все более очевидно проступали предпосылки фундаментального культурного противостояния.

Идея о том, что Америка культурно иная – или неполноценная, или представляет угрозу, – вряд ли была оригинальной. В 1983 году французский министр культуры Жак Ланг предупредил, что популярный телесериал «Даллас» представляет серьезную угрозу французской и европейской идентичности. Девять лет спустя, когда во французских кинотеатрах начали показывать «Парк Юрского периода», Ланга поддержал один из его консервативных преемников. Когда парк Euro Disney был открыт весной 1992 года, радикальный парижский театральный режиссер Ариана Мнушкина пошла еще дальше и предупредила, что парк развлечений окажется «культурным Чернобылем». Но это была знакомая мелочь