Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Третьей альтернативой было взимать больше налогов из зарплат тех, кто все еще работает. Четвертый вариант, который действительно рассматривался только в Британии (и то без особой решимости), состоял в том, чтобы подражать США и поощрять или даже обязать людей обращаться в частный сектор за социальным страхованием. Все эти варианты являлись политически взрывоопасными.

Для многих сторонников свободного рынка, критиковавших европейские государства всеобщего благосостояния, не демографический дефицит являлся основной трудностью Европы, а экономическая негибкость. Дело не в том, что уже не хватало или в скором времени не будет хватать рабочих, а в том, что было слишком много законов, защищающих их зарплаты и рабочие места, или же гарантирующих такие высокие пособия по безработице и пенсии, что у людей изначально не существовало стимула работать. Если бы эту «негибкость рынка труда» удалось устранить, а дорогостоящие социальные гарантии сократили или приватизировали, то больше людей смогли бы пополнить ряды трудящихся, бремя работодателей и налогоплательщиков ослабло бы, и «евросклероз» можно было бы преодолеть.

Этот диагноз был и верным, и ошибочным одновременно. Никто не сомневался в том, что некоторые из преимуществ государства всеобщего благосостояния, согласованные и закрепленные на пике послевоенного бума, теперь стали серьезным бременем. Любой немецкий рабочий, потерявший место, имел право на 60 % своей последней заработной платы в течение следующих 32 месяцев (67 %, если у него был ребенок). После этого ежемесячные выплаты падали до 53 % (или 57 % соответственно) от последней заработной платы – на неопределенный срок[793]. Неясно, отпугивала ли эта страховочная сетка людей от поиска оплачиваемой работы. Но это имело свою цену. Густая сеть правил, призванных защищать интересы наемных работников, затрудняла работодателям в большинстве стран ЕС (прежде всего Франции) увольнение штатных работников: их логично вытекающее из этого нежелание нанимать кого-либо способствовало стабильно высокому уровню безработицы среди молодежи.

С другой стороны, тот факт, что они являлись жестко зарегулированными и негибкими по американским стандартам, не означал, что экономики Европы обязательно были неэффективны или непродуктивны. В 2003 году, если измерять с точки зрения производительности, экономики Швейцарии, Дании, Австрии и Италии были сопоставимы с экономикой США. По тому же критерию Ирландия, Бельгия, Норвегия, Нидерланды и Франция (!) превзошли Соединенные Штаты. Если Америка тем не менее была более производительной в целом – американцы производили больше товаров, услуг и денег, – это происходило потому, что более высокий процент из них имел оплачиваемую работу, они работали дольше, чем европейцы (в среднем на триста часов в год, под данным 2000 года), и они гораздо реже уходили в отпуска, которые к тому же были короче европейских.

В то время как британцы имели законное право на 23 оплачиваемых отпускных дня в год, французы на 25, а шведы на 30 и более, многим американцам приходилось довольствоваться менее чем половиной этого срока, в зависимости от того, где они жили. Европейцы сделали осознанный выбор работать меньше, зарабатывать меньше – и жить лучше. В обмен на свои невероятно высокие налоги (еще одно препятствие для роста и инноваций, по мнению англо-американских критиков) европейцы получали бесплатное или почти бесплатное медицинское обслуживание, ранний выход на пенсию и огромный спектр социальных и государственных услуг. Программа средней школы у них была лучше, чем американская. Они жили безопаснее и – отчасти по этой причине – дольше, имели лучшее здоровье (несмотря на гораздо меньшие расходы[794]) и гораздо меньше бедняков.

Это и была «европейская социальная модель». Она, без сомнения, являлась очень дорогой. Но для большинства европейцев она гарантировала занятость, прогрессивные налоговые ставки и крупные социальные трансфертные платежи – негласный договор между правительством и гражданами, а также между одним гражданином и другим. Согласно ежегодным опросам Евробарометра, подавляющее большинство европейцев придерживаются мнения, что бедность вызвана социальными обстоятельствами, а не индивидуальной недееспособностью. Они также продемонстрировали готовность платить более высокие налоги, если они направлялись на борьбу с бедностью.

Такие настроения предсказуемо широко распространились в Скандинавии. Но они были почти столь же повсеместными в Британии или в Италии и Испании. Существовал широкий международный, межклассовый консенсус относительно обязанности государства защищать граждан от ударов судьбы или рынка: ни фирма, ни государство не должны были относиться к работникам как легко заменимым единицам производства. Социальная ответственность и экономическое преимущество не должны быть взаимоисключающими – «рост» являлся похвальной целью, но не любой ценой.

Европейская модель существовала в нескольких вариантах: «нордический», «рейнский», «католический» и вариации внутри каждого. Общее среди них – не широкий набор услуг или экономических практик, или определенный уровень государственного участия. Скорее, это было ощущение – иногда изложенное в документах и законах, иногда нет – баланса социальных прав, гражданской солидарности и коллективной ответственности, являвшегося уместным и возможным для современного государства. Совокупные результаты могут выглядеть совершенно по-разному, скажем, в Италии и Швеции. Однако социальный консенсус, который они воплощали, многими гражданами считался формально обязательным – когда в 2004 году социал-демократический канцлер Германии ввел изменения в систему социальных выплат, он столкнулся с бурей общественных протестов, точно так же, как и голлистское правительство десятью годами ранее, когда предложило аналогичные реформы во Франции.

Начиная с 1980-х годов предпринимались различные попытки решить вопрос выбора между европейской социальной солидарностью и экономической гибкостью в американском стиле. Молодое поколение экономистов и предпринимателей, часть из которых прошли через американские бизнес-школы или фирмы и были разочарованы тем, что они считали негибкостью европейской деловой среды, внушили политикам необходимость «упорядочить» процедуры и поощрять конкуренцию. Удачно прозванные Gauche Américaine («Американские левые») во Франции намеревались освободить левое движение от антикапиталистического комплекса, сохранив при этом его социальную совесть; в Скандинавии тормозящий эффект высоких налогов обсуждался (хотя и не всегда признавался) даже в социал-демократических кругах. Правые были вынуждены признать необходимость социального обеспечения; левые теперь признавали достоинства прибыли.

Попытка объединить лучшее с обеих сторон неслучайно совпала с поиском проекта, который заменит отжившие разногласия между капитализмом и социализмом, составлявшие ядро западной политики на протяжении более столетия. Результатом на короткий момент в конце 1990-х годов стал так называемый «Третий путь». Он декларировал смесь энтузиазма по поводу неограниченного капиталистического производства с должным учетом социальных результатов и коллективных интересов. Это едва ли было ново: оно мало добавило по сути к «социальной рыночной экономике» Людвига Эрхарда 1950-х годов. Но политика, особенно постидеологическая политика, заключается в форме; и именно форма «Третьего пути», смоделированная по образцу успешной «триангуляции» левых и правых Биллом Клинтоном и сформулированная в первую очередь Тони Блэром из «Новых лейбористов», соблазнила наблюдателей.

Блэр, конечно, имел определенные преимущества, уникальные для его времени и места. В Великобритании Маргарет Тэтчер переместила политические ориентиры далеко вправо, в то время как предшественники Блэра в руководстве лейбористов проделали тяжелую работу по уничтожению старых левых