Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

процентом межконфессиональных браков, хорватские экстремисты намеренно приступили к изгнанию мусульман и смешанных семей из западной половины города. Затем они заменили их хорватскими крестьянами, согнанными в город и радикализированными собственным опытом этнических чисток в деревнях, и осадили мусульманские восточные районы. Одновременно в ноябре 1993 года они систематически разрушили османский мост XVI века через реку Неретва, символ интегрированного и экуменического прошлого этого города.

Хорваты тогда мало чем могли похвастаться – и из всех посткоммунистических лидеров, появившихся из руин, Франьо Туджман был одним из самых вопиюще непривлекательных. Больше, чем кто-либо другой, он лично стремился стереть югославское прошлое из памяти своих сограждан: к марту 1993 года само слово «Югославия» удалили из учебников, хрестоматий, энциклопедий, названий книг и карт, опубликованных в новой Хорватии. Только после смерти Туджмана хорватское государство, которое он основал, смогло вновь стать внушающим доверие кандидатом на членство в международном сообществе.

Но в конечном итоге главная ответственность за югославскую катастрофу лежит на сербах и их избранном лидере Слободане Милошевиче. Именно Милошевич своим стремлением к власти заставил другие республики уйти. Именно Милошевич затем подтолкнул собратьев-сербов в Хорватии и Боснии создать территориальные анклавы и поддержал их силами армии. И именно Милошевич санкционировал и руководил постоянным наступлением на албанское население Югославии, что привело к войне в Косово.

Действия Белграда стали катастрофой для сербов во всем мире. Они потеряли свои земли в регионе Краина в Хорватии; они были вынуждены принять независимую Боснию и отказаться от планов по созданию на ее месте суверенного сербского государства; они потерпели поражение в Косово, откуда большая часть сербского населения с тех пор бежала из-за обоснованного страха перед албанским возмездием, а в оставшемся государстве Югославия (от которого даже Черногория постаралась отделиться) их уровень жизни упал до исторического минимума. Такой ход событий еще больше обострил давнюю склонность сербов к коллективной жалости к себе ввиду несправедливости истории, и верно, что в долгосрочной перспективе сербы, возможно, оказались главными проигравшими в югославских войнах. О состоянии их страны красноречиво говорит тот факт, что сегодня даже Болгария и Румыния превосходят Сербию по уровню жизни и перспективам.

Но эта ирония не должна затмевать для нас ответственность сербов. Ужасающая жестокость и садизм Хорватской и Боснийской войн – серийные издевательства, унижения, пытки, изнасилования и убийства сотен тысяч своих сограждан – были делом рук сербских мужчин, в основном молодых, доведенных до припадков ненависти и безразличия к чужим страданиям пропагандой и приказами своих местных вождей, чьи влияние и власть в конечном счете опирались на Белград. То, что произошло дальше, не было чем-то необычным: это случалось в Европе всего несколькими десятилетиями ранее, когда по всему континенту под предлогом войны обычные люди совершали крайне чудовищные преступления.

Нет сомнений, что в Боснии, более чем где-либо, была жива история, к которой могла обратиться сербская пропаганда, – история прошлых страданий, погребенная под обманчиво спокойной поверхностью послевоенной югославской жизни. Но решение пробудить эту память, манипулировать ею и использовать ее в политических целях было принято людьми: одним конкретным человеком. Как Слободан Милошевич лицемерно признался журналисту во время переговоров в Дейтоне, он никогда не ожидал, что войны в его стране продлятся так долго. Это, несомненно, правда. Но эти войны не просто вспыхнули из-за спонтанного этнического трения. Югославия не пала: ее подтолкнули. Она не умерла: ее убили.

Югославия – худший случай, но посткоммунизм был трудным везде. Путь от авторитаризма к демократии в Португалии или Испании сопровождался ускоренной модернизацией отсталой аграрной экономики – сочетание, с которым остальная Западная Европа была знакома по собственному прошлому. Но выход из коммунизма не имел прецедента. Долгожданный переход от капитализма к социализму был теоретически разработан с убийственной тщательностью в академиях, университетах и кофейнях от Белграда до Беркли, но никто не подумал предложить план перехода от социализма к капитализму.

Из множества обременительных наследий коммунизма экономическое было наиболее ощутимым. Устаревшие промышленные предприятия Словакии, или Трансильвании, или Силезии сочетали экономическую дисфункцию с экологической безответственностью. Эти два явления были тесно связаны: отравление озера Байкал, гибель Аральского моря, кислотные дожди, выпавшие на леса Северной Богемии, представляли собой не только экологическую катастрофу, но и огромный налог на будущее. Прежде чем инвестировать в новые отрасли, старые требовалось демонтировать, и кто-то должен был возместить нанесенный ими ущерб.

В восточных землях Германии счет за устранение ущерба от коммунизма взяло на себя федеральное правительство. Treuhand (см. главу XVII) потратил миллиарды немецких марок за следующие четыре года на скупку и продажу устаревших промышленных предприятий и фабрик, выплаты лишним работникам и возмещение – насколько это было возможно – последствий их деятельности. Но даже несмотря на то, что результаты получились неоднородными и почти обанкротили федеральную казну, бывшим восточным немцам все равно повезло: их переход от коммунизма был оплачен сильнейшей экономикой Западной Европы. В других местах финансовое бремя нового старта экономической жизни пришлось нести самим жертвам.

Основной выбор, возникший перед посткоммунистическими правительствами, заключался в том, чтобы либо попытаться осуществить единовременную, моментальную трансформацию из субсидируемой социалистической экономики в рыночный капитализм – подход «большого взрыва», – либо осторожно демонтировать или распродать наиболее вопиющие неисправные секторы «плановой экономики», сохраняя при этом как можно дольше те аспекты, которые имели наибольшее значение для местного населения: дешевая арендная плата, гарантированные рабочие места, бесплатные социальные услуги. Первая стратегия лучше всего соответствовала теоремам свободного рынка, любимым новым поколением посткоммунистических экономистов и бизнесменов, вторая была более благоразумной политически. Проблема заключалась в том, что любой подход должен был в краткосрочной перспективе (а возможно, и не столь краткосрочной) вызвать значительную боль и потери: в России Бориса Ельцина, где применялись оба подхода, экономика резко сокращалась в течение восьми лет – самый большой в современной истории спад крупной экономики в мирное время.

Именно в Польше под решительным руководством Лешека Бальцеровича (сначала в качестве министра финансов, затем главы центрального банка страны) подход «большого взрыва» применили раньше всего и с наибольшей последовательностью. Очевидно, утверждал Бальцерович, что его страна (неплатежеспособная, хотя официально она и не признает этого) не сможет восстановиться без международной помощи. Но эта помощь не будет предоставлена, если Польша не создаст такие надежные структуры, которые успокоят западных банкиров и кредитные организации. Это не Международный валютный фонд навязывал Польше жесткие меры, предвосхищая ограничения МВФ, Польша рассчитывала заслужить и получить необходимую ей помощь. И единственный способ сделать это – действовать быстро, пока не закончился посткоммунистический «медовый месяц» и люди не осознали, насколько болезненным будет этот процесс.

Таким образом, 1 января 1990 года первое посткоммунистическое правительство Польши приступило к амбициозной программе реформ: наращивание валютных резервов, отмена контроля цен, ужесточение кредитования и сокращение субсидий (т. е. разрешение предприятиям обанкротиться) –