Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Что уж хорошего!.. А ты, я вижу, все такой же. Думал, за это время ты на Невском ресторан успел выстроить. А тут — все то же. Смотри, и граммофон нетронутый стоит...

Хозяин рассмеялся мелким смешком.

— Какое там! Не те времена. Не до жиру — быть бы живу.

— Времена неплохие, напрасно хаешь... И еще лучше будут!

Они сели за столик. Сидевший неподалеку человек в кепке, увидев их, приветственно вскинул руку:

— Василию Николаевичу! С приездом!

— Здравствуй, Фаддеич! Как живешь?

— С божьей помощью и хозяйскими милостями.

— Неважно, значит... Ну, а дочку выдал замуж?

— А как же! Скоро внучек будет... А это с тобой не сын ли?

— Сын.

— Хорошо. Поздравляю!

— Спасибо, дорогой... Ну, Артем, — обратился Клевцов к сыну, — что есть будем? Вижу, застеснялся чего-то. Дорого? Думаешь, как бы отца в расход не ввести? Выбирай, чего хочешь. На первое время деньги найдутся. Что их, керенки, в кармане прятать.

Они взяли селянки, заказали по стакану хорошего вина.

Вокруг шумел народ. Посетителей было много («Верно, сегодня — получка», — подумал Артемка) — большей частью рабочие с ближайших заводов.

— Эй, хозяин! — крикнул кто-то из глубины зала. — Давай музыку!

Буфетчик подбежал к граммофону, стоявшему недалеко от стойки на покрытом бархатной скатертью столике. Захрипела пластинка, по залу разнесся глухой голос:

Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,

Над озером быстрая чайка летит.

В ней много простора, в ней много свободы,

У чайки луч солнца крыло серебрит...

Артема кто-то тронул за плечо. Он обернулся — за его стулом стоял Лапшин и улыбался во весь рот.

— Ну, солдат, нашел отца?

Лапшин обнял вскочившего со стула Артема, крепко тряхнул руку отца. Он уже раньше виделся с Клевцовым.

— Откуда ты взялся, старик? — спросил Василий Николаевич.

— Сидел я с приятелем. Вижу, вы меня не хотите замечать, вот и решил навестить... — Лапшин рассмеялся.

Клевцов придвинул для него стул.

— Садись с нами, друг! — Он подозвал официанта: — Еще одну селянку и порцию вина, да скорей...

Когда все было принесено, выпили и принялись за еду. Аккуратно брали скупо нарезанный тонкими ломтиками хлеб.

— Слушай, Василий, — заговорил первым Лапшин, — не успел я тебе сразу сказать об этом... Надо нам Артемку из полка забрать. Хватит ему в солдатах околачиваться.

Клевцов одобрительно кивнул головой и посмотрел на сына.

— Верно. Надо тебе, Артем, о специальности подумать. Да и незачем тебе было надевать шинель...

Артемка вспыхнул:

— А разве я хотел уходить с завода! Вот и дядя Саша подтвердит.

Он рассказал отцу историю с управляющим. Клевцов с большим вниманием выслушал рассказ, сочувственно усмехнулся:

— Я и не знал про твои геройства... А где теперь этот управляющий?

Лапшин поднес ко рту развернутую ладонь и, сложив губы трубочкой, сильно дунул на нее.

— Вот где.

— Понял. Вместе с Николашкой отправился, как говорят, на свалку истории. Ну, а как его заместитель?

— Тот совсем по-другому держится. Шпиков не приглашает, а все же себе на уме.

— Значит, я на завод вернуться могу! — обрадованно воскликнул Артем.

— Конечно. И даже должен. Зря, что ли, я тебя обучал своему ремеслу... Ты знаешь, что такое фрезеровщик?

Клевцов-старший улыбнулся:

— Знаем, Саша, знаем...

Он предвидел, что Лапшин, попав на своего любимого конька, по обыкновению начнет сейчас безудержно расхваливать свою профессию.

Так оно и случилось.

— Человек должен иметь профессию, — заговорил дядя Саша, обращаясь больше к Артемке, чем к отцу. — А что такое солдат? Пиф-паф — только это и знает. А вот фрезеровщик — это мастер, это не всякий сумеет, это тебе не «левой-правой». Тут учиться надо, руки нужны!.. Артистом нужно быть.

— Профессия у тебя хорошая, Лапшин, да и все профессии хорошие... — сказал Василий Николаевич. — А все же солдат ты недооцениваешь. Солдаты разные бывают, и стреляют они по-разному...

— Может, ты и прав, — хмуро сказал рабочий, недовольный тем, что его перебили, — а все же лучше бы солдат совсем не было.

Отец поднялся со стула:

— Нам пора... Пойдем, Артемка, нам с тобой поговорить есть о чем... Спасибо, Саша, за совет, скоро увидимся.

— Сделаем из Артемки человека! — уверенно сказал Лапшин, хлопнув своего ученика по плечу. — Приходи ко мне, всегда приму!..

Клевцов и Артем пошли к выходу, стали одеваться.

Их догонял гнусавый голос разбитого трактирного граммофона:

...Спасайте, не спасайте,

Мне жизнь недорога,

Любила молодого,

Такого подлеца.

Ответственное дело

С этого дня у Артемки началась новая жизнь. Все вокруг него как бы обновилось, краски стали ярче, голоса — звучнее. Сам он тоже изменился, чаще стал смеяться, тверже, увереннее ступать по земле. Окружающие сразу же заметили в нем перемену и понимающе улыбались. Сенька как-то спросил, нахмурясь:

— Ты что это ходишь, словно жениться собираешься?

— Да что ты, — смутился Артемка. — Откуда взял?..

Подумав, он добавил:

— Ты приходи ко мне. Я батьке про тебя рассказал. Придешь?

Сенька мотнул головой:

— Не могу. Занят я. Делов вот столько, — и провел ладонью по горлу.

Артем не мог понять, что происходит с другом; самому ему было не разобраться, и он решил спросить об этом батю.

Отец был сильно занят большой работой в «военке» — военной организации партии. Встречались они главным образом вечерами, в комнате отца на Лесном.

Когда приходил сын, Василий Николаевич ставил взятый у хозяйки напрокат самовар, и начинался за чайком длинный разговор о пережитом за эти годы разлуки, о политических событиях и партийных делах.

— А с кем это ты все ходишь? Рыжий такой, щуплый солдатик... — спросил сына Клевцов.

— Да это Сенька, дружок мой. — И Артем рассказал отцу про свое знакомство в Вологде с пареньком-газетчиком и как они вздумали поехать на фронт.

— Вот ты какой вояка, а я и не знал! — Клевцов рассмеялся.

— Было такое, сейчас даже странно подумать... И вот, представь себе, с тех пор, как ты вернулся, Сеньке как будто вожжа под хвост попала — все хмурится и прийти сюда отказался...

Василий Николаевич помрачнел и положил сыну на плечо руку:

— А не