Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

Видно было, что атакой руководил опытный и знающий начальник. По одному, по несколько, хунхузы перебегали от камня к камню, от прикрытия к прикрытию. Эти перебежки незаметно, но неотвратимо сближали расстояние.

— Патроны не трать даром, — наставлял штабс-ротмистр солдат. — Бей на верный выстрел. Не хватит запасу — хоть живым отдавайся.

А хунхузы прибывали. Порой они так густо начинали палить, что просыпался дождь звенящих и жужжащих пулек. О камни они сплющивались с характерным остреньким стуком, подобным тому, как щёлкает длинный бич в руках виртуоза-погонщика.

Андрей Яковлевич лежал за большой глыбой известняка и думал:

— Что она ему написала? Отчего Лин-Чи то хотел отпустить нас с миром, а то вдруг стал преследовать и вступил в бой?..

От города показались ряды конных людей. Они шли таким правильным строем, что Погожев принял их было за казачьи сотни и обрадовался. Но вскоре выяснилось, что это те же хунхузы. Шли они скоро, рысью. На повороте, хорошо освещённом, Белотканов рассмотрел предводителя и тревожно сказал:

— Ого, сам Лин-Чи!

— Приготовиться к атаке! Стой, ребята, спокойно! Не суетись зря, береги патрон, а будет куча — береги секунду! — крикнул командир.

Вахмистр Андронов добавил:

— Разве это войско, братцы? Так — хунхузье!

Не сходя с коней, поддержанные несметной ватагой пеших, китайцы бросились вверх. Они кричали, обороняясь, без устали и без счёта стреляли, рёв и лязг получился оглушительный. У Погожева же это обстоятельство вызвало хорошее расположение.

— Гмм… Я думал, что Лин-Чи искусный начальник, — говорил он Белотканову. — Чему его учили в Петербурге и в Лондоне? Не войско, а сброд.

Пограничники долго не отвечали наступающим. Ночью целить трудно, и они ждали того момента, когда можно бить без промаха. Хунхузов это, по-видимому, ободряло. Не отвечают — значит, слабы. Но едва расстояние сблизилось шагов на двести, как сто двадцать винтовок грохнули сразу. Пешие метнулись в сторону, давая дорогу коннице. Храпя и тяжело ударяя в камни копытами, лошади пошли тем коротким, неходким намётом, каким они обыкновенно скачут в гору.

Как пулемёты, затрещали ружья пограничников.

Спокойные, видавшие виды, рубившиеся не раз в рукопашную, солдаты стреляли с проворством и точностью автоматических машин. Цель была так близка и мишень так велика, что ни одна пуля не пропадала. Кони бешено ржали, вскидывались на дыбы, опрокидывались, образуя груды и пробки на единственной дороге. Но подоспевали пешие, расчищали путь, и снова тяжело, громоздко плыла снизу лавина живого мяса, Бог весть какими побуждениями подгоняемая.

Пожар же охватывал всё большее пространство. Сухие крыши, как гигантский пук лучины, вспыхивали, заливая небо светом и украшая искрами. На сто шагов пограничники могли рассмотреть даже лица китайцев. И это людское побоище под зловеще-красивым небом, под зловеще-чёрное несчастье и стон мирного города было похоже на легендарную страницу, выхваченную из первых веков человеческой истории.

Китайцы то оседали, то снова устремлялись к вершине. Расстояние сокращалось. Солдаты палили уже, что называется, «в рожу». Неизвестно, чем это кончилось бы. Штабс-ротмистр Погожев уверял, что он обязательно отбил бы атаку, а в новую хунхузы сами не сунулись бы. Однако это вопрос спорный. В сотне уже было семнадцать человек выбывших убитыми и ранеными. Дойди Лин-Чи до рукопашной — он задавил бы массой. Ни опытность, ни неустрашимость, ни спайка пограничников ничему не помогли бы.

Но произошло внезапное обстоятельство, моментально изменившее картину ночного боя. От города послышались выстрелы и крики. Огромная гурьба хунхузов, оставшихся для грабежа, бежала без оружия, без добычи. Она принесла своим атакующим товарищам весть, что с тыла идут казаки, и, главное, принесла липкую, заразительную, как молния, стремительную панику. Уже со следующего мгновения после этой вести не стало упорного, готового на смерть неприятеля. На горном склоне топталась растерявшаяся банда китайского отребья, жалкая, трусливая, не бегущая только потому, что не успела ещё сообразить — в какую сторону выгоднее.

Пограничники это заметили тотчас же. Они видели, как среди забившихся в испуг людей юлил и бросался из стороны в сторону высокий всадник на большом коне. Как он кричал что-то, жестикулировал, даже стрелял в своих же из револьвера. Они понимали, что это Лин-Чи делает последнюю свою ставку. И будь не призрачное освещение зарева, а день — хунхузского атамана, наверное, выцелила бы меткая пуля пограничника.

Большинство побросало лошадей и пустилось наутёк в сопки. Другие бросились обратно к городу, но встреченные казачьими сотнями, развеялись в стороны. Скрылся и Лин-Чи куда-то. Коноводы, ушедшие далеко за гору, говорили, что при наступающем утре они ясно видели человек тридцать красных всадников, гуськом пробиравшихся по горной тропинке. Был ли это Лин-Чи со своим личным конвоем, нарядно одетым в бархат, или одна из ватаг его шайки — неизвестно.

Утро началось в дыму и копоти. Чёрная гарь летела далеко в горы и садилась на зелень траурной пылью.

Пока в сотне перевязывали раненых, Погожев съездил к бригадному генералу и официально доложил о подробностях ночного дела, умолчав лишь про тайное поручение своего начальника. Ему штабс-ротмистр добросовестно отписал всю историю в частном письме и здесь же, из ставки генерала, отослал с верным Андроновым.

Когда Андрей Яковлевич вернулся к сотне, то солнце уже поднялось высоко и, за исключением дневальных, все солдаты крепко спали.

— Где барыня? — спросил командир.

— Уехали, — ответил солдат, козыряя.

— Что ты врёшь! Куда уехали?

— Не могу знать. Поручик Белотканов провожал их. Конвой дали.

Погожев кинулся к поручику.

— Где она? Куда уехала?

Тот только что успел заснуть и был не до «нее». Потягиваясь, он ответил равнодушно:

— Куда уехала? Чёрт же её знает, куда она уехала.

— Но как вы смели отпустить! — бешено заорал командир.

Белотканов обиделся.

— Вы не кричите-с, господин штабс-ротмистр. Я в сотне состою совсем не для того, чтобы караулить истеричных баб.

Метнув на подчинённого взгляд, полный злобы, Андрей Яковлевич крикнул на весь бивак:

— Первая полусотня седлай! Не копаться!

Потом он вспомнил про ридикюль и с трясущимся от страха лицом побежал к своей лошади.

— Богатство!.. Господи!.. — билось в голове сумасшедшее подозрение.

Но — фу-у-у… Здесь оно… Кожаный мешочек деловито лежит в седельной сумке, оттопыривая ее, немного смявшись.

Погожев попробовал — открывается. Заглянул в одно отделение, но не нашёл ничего интересного. Там бумажки белые и цветные. Посмотрел в другое — и чуть не ахнул. Бриллианты, рубины, изумруды, в оправе и просто так,