Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

— Гм… Да!.. Это того!.. — мог только промычать Андрей Яковлевич.

И бережно, как хрупкий кораблик из воска, он закрыл ридикюль, осмотрел замочки. Положить снова в седельный кобур он не решился. Подумав, привязал бинтом через шею и стал носить за пазухой, на груди. Неловко и некрасиво мешок топорщился под кителем, точно какая-то скрытая опухоль. Но штабс-ротмистра это не смущало. Зато он ежесекундно чувствовал доверенное ею богатство и был покоен.

Совершенно без злобы, даже приветливо и примирительно, он спросил Белотканова:

— Но послушайте, Иван Иванович, куда же она всё-таки могла уехать?

У поручика ещё не прошло чувство обиды.

— Не знаю-с, не слыхал-с, — ответил он хмуро.

Доложили, что полусотня готова. Андрей Яковлевич топтался в нерешительности.

— Однако вы ей давали конвой…

— Да-с, по её настоятельной просьбе. Со слезами просила-с.

— Иван Иванович, ведь это же, наконец, жестоко! — взмолился Погожев. — Вы видите, я мучаюсь и готов скакать чёрт знает куда!

— Уехала она, по моему мнению, в резиденцию этого разбойника. Так и говорила, что конвой ей надобен вёрст на пятнадцать. Я дал десять человек под командой унтер-офицера Гладкова. Они так прямо по этой дороге и поехали. А больше что же я знаю?

Бессонная ночь, передряга с хунхузами и последнее известие об отъезде госпожи Тринклер весьма живописно разрисовали физиономию Андрея Яковлевича. Под глазами обозначились тёмные круги, от крыльев носа пошли две глубокие складки, усы повисли. Солдаты клевали носами даже на рыси.

— Эй, молодчики, чего пригорюнились? — с кажущейся бодростью крикнул командир. — А ну-ка, песню. Да порезвей!

Песенники откашлялись. Чтобы подбавить людям куражу, он совсем весело добавил:

— Ещё успеем отоспаться!.. За сегодняшнюю ночь кресты выдадут. А от меня первой полусотне особенно по целковому на рыло. Вали погромче!..

Но притворная веселость не обманула солдат. Попробовали шуточную — не пошла. Тогда, не сговариваясь, по собственному побуждению, тенор высоко и рыдающе затянул:

Что ты, сунженец, не весел,

Беззаботный удалец?

Что ты голову повесил?

Аль пуст твой гаманец?

Подхватили семьдесят здоровых глоток и тяжело, тоскливо, как чайка под коршуном, забилась песня про сунженеца, потерявшего в бою своего отца-атамана Слепцова:

Аль сердешная кручина

Завелась у тебя?

Аль изменщица-девчонка

В час условный не пришла?

Аль свово коня лишился

В молодецком злом бою?

Аль с другом распростился

В басурманском ты краю?

Это горе — нам не горе!

Непривычны мы так жить,

Чтоб по ветреной девчонке

Сокрушаться и тужить.

Песня шла и шла, рассказывая простые вещи и простую скорбь. Погожев слушал, и мысли его сами собой настроились на скорбный лад.

Что он со своей любовью к прекрасной американке? Смешной, полусумасшедший человек. То чуть не уложил из-за неё всю сотню, теперь, не дав людям вздохнуть, мчится куда-то, может быть, прямо на смерть. Кожаная сумка — только предлог!.. Чего же он ищет, чего добивается? К чему все мечты, все муки разума, весь сумбур бредовых ночей? Она и не взглянет на штабс-ротмистра Погожева. Уехала и не нашла нужным даже проститься!..

А песня всё рыдала, рассказывая о том, как казачью гордость, казачье солнце — генерала Слепцова — уложила из-за вала вражеская пуля, как его несли на бурке, как, «собрав остатки сил», он завещал свою волю верным сподвижникам.

У простых казачьих песен, особенно старо-кавказских, есть характерное свойство — они прекрасно обучены анатомии и, минуя все ваши органы тела, хотя бы весьма важные, хватать вас прямо за сердце. Не знаю, откуда взялись те композиторы, что к несложным словам подобрали еще незамысловатые мелодии и вдунули в получившуюся песню огромный по силе смысл. Вряд ли они обучались в консерватории, и сомнительно, чтобы простой казак или пограничник стремился на оперную сцену. Но я сам видел, как седоусые, обстрелянные ветераны-офицеры плачут под казачью песню. И я не раз думал: вот бы записать эти песни, вот бы разучить их нашим Шаляпиным, Собиновым, Кузнецовым! Какой бы это был нетленный памятник чисто-русскому народному искусству!

XXI

Погожев не сумел бы точно разобраться в том, когда окончилась песня и когда начался спуск в знакомую котловину, на чём окончились его скорбные думы и из чего вытекла тревога, охватившая его при виде знакомых строений хунхузского лагеря. Трудно человеческому мозгу уследить за той беспрерывной сменой угасаний и зарождений, которая именуется разумной жизнью. Даже невозможно уследить. Вас давит безысходное горе, вам кажется, что ему нет предела, а между тем какая-то затерявшаяся клеточка под вашим черепом уже зачала радость. Вы этого даже не подозреваете, но в мозговом вашем аппарате идёт борьба, радость растёт, ширится, побеждает и, вдруг, волной залив весь разум ваш, это ощущение радости начисто сметает тусклые мысли о горе. Вы хотели бы ещё погоревать, может быть, это даже обязательно по правилам общежития, но ликует тело, парит дух и всё рисуется розовым. Не угодно ли разобраться — откуда что началось.

Впрочем, эти рассуждения не волновали Андрея Яковлевича. Он смотрел в котловину, и какое-то предчувствие беды заставляло шпорить коня, даже пускать в ход стек.

Дорога на половине спуска делала крутой поворот, огибая скалу. Едва полусотня вышла за край поворота, как двое едущих впереди дозорных крикнули:

— Наши едут навстречу!

Погожев вихрем вынесся вперёд. В полуверсте он увидел лениво едущих пограничников во главе с Гладковым.

— Ну, что — проводили? Где барыня? — крикнул он издали.

Унтер-офицер достал из фуражки письмо и, подавая, доложил:

— Так точно, вашбродь. Проводили до самых ворот. Потом барыня сама вышла, подала это письмо, сказали, мол, командиру, и пожаловали на водку. Велели поделиться со всей сотней. Опосля мы поехали.

— Сколько дала? — любопытствовали пограничники, пока штабс-ротмистр возился с письмом.

— Здорово, брат! Пятьсот! Богатая!

— Марш — марш! — скомандовал вдруг Погожев и с места пустил карьером.

То, что написано было на небольшом клочке бумажки, наполнило душу Андрея Яковлевича ужасом, хотя и заключалось в нескольких словах.

«Милый Погожев, прощайте. В сердце пусто, я умираю, жалея лишь вас и, если буду думать о чем-нибудь в миг смерти, то о вас. Любите меня, милый Погожев. Право же, я больше заслуживаю этого, чем мне выпало в жизни. Любите меня. Клара».

Истомившиеся за ночь кони скакали тяжело. Но вот стены, вот знакомые ворота.

— Ждать! — коротко кинул солдатам Андрей