Столпы моря - Сильвен Тессон

Наш странный бивак разбит у развалин рукотворного сооружения, которые в свою очередь находятся на обломках отдаляющегося берега. Первые безотрадны, они говорят о тщетности человеческих усилий. Вторые грандиозны, они говорят о борьбе природных стихий. Мир – песочные часы, время в них течет, и мы движемся в потоке песчинок. Эти руины объектов природы и культуры заставляют нас торопиться жить. Море поднимается к человеку быстро. Каждая волна отбивает очередной час. Дюлак как ни в чем не бывало разогревает суп, метафизикой шатких камней ему не насытиться. Бульон разогревается, прибой «жарит» со всей силы. Из гротов доносится эхо моря.

Мы хлебаем суп, наблюдая, как по небу поднимается луна. Воздух наполнен аммиачным запахом, исходящим от птичьего помета. На лысой горе мы засиживаемся допоздна. Луна нежна. Небо – точно акварель.

А не сделать ли мне стекизм своей религией, основанной на культе мертвых? Она заключалась бы не в коленопреклонении перед памятными стелами, а в восхождении на них, объединяющем мысль и физические усилия.

Ужиная на траве, я нашептываю псалом: «Замедлись, жизнь, позволь вздохнуть душе. И вы, поспешные часы, дайте собрать воспоминания и всю мою любовь вот здесь, вне времени, вдали от мира, прежде чем тело возобновит свой бег земной в погоне за сознанием».

В полночь у нас по-прежнему сна нет ни в одном глазу. Мы раскуриваем идеально увлажненную сигару (Ирландия создана Богом, чтобы сохранять свежесть «робусто», произведенных по другую сторону Атлантики), и я, прислонившись спиной к остаткам стены, размышляю о своих близких, ушедших в мир иной.

Об отце, считавшем мечту главнее реальности.

О матери, которая была врачом и посвятила свою жизнь другим, зная, что это никогда не оценят.

О друзьях, погибших молодыми в результате несчастного случая, – самая лучшая смерть.

– Мы одиноки с теми, кого любим, – говорю я Дюлаку.

– И кто это сказал? – спрашивает он.

– Новалис, немец, умерший в двадцать восемь лет.

Имя Новалиса нам пришло в голову здесь, на пропитанной морским воздухом вершине громадного Дун-Бристе – олицетворения поэтической красоты океана.

Около часа ночи что-то начинает щекотать нам ноги: обитающие под камнями мокрицы вышли патрулировать траву. Откуда тут берутся эти маленькие стражи заброшенной башни? Неужели они живут в здешней изоляции со времен отделения стека от берега в XIV веке? Или их отряды пополняются за счет нелегалов, которых переносят сюда птицы в своем оперении? Мокрицы, маленькие безоружные броненосцы, безобидны, как оловянные солдатики. Их я не пугаюсь, а вот к пауку отношусь настороженно. В кружении ракообразных я вижу танец. В паучьих суставах – агрессию.

Мокрицы стека Дун-Бристе наводят на вопрос о замкнутом пространстве. Может ли поддерживаться жизнь в заброшенных местах без помощи извне? Задачка для ученых-социологов. Стек отстранился. Избавившись от враждебной внешней среды, его обитатели лишают себя счастья встреч. Оградившись от всех, не обрекают ли они себя на деградацию? Смогут ли они выжить без коммуникации, «без контактов», как говорят сегодня? Не обрекают ли себя на смерть, варясь в собственном соку?

Донжоны Географии предоставляли убежище всем, кому угрожали события Истории. Атласские берберы, синджарские езиды, арцахские армяне – везде, где появлялось солнце Аллаха, местные жители самоизолировались, уходя в горы.

В других местах и в другие времена были сопротивляющийся Веркор в окружении нацистов; иудейская Масада, оцепленная римлянами; Монсегюр катаров, осажденный католиками. Эти «ковчеги» – тоже стеки. Скала-донжон возвышается над округой. Отвесные стены заменяют крепостные. Сопротивленцы запираются внутри. Их обступает стальное море. Мраморные склоны крутого берега защищают последний бастион. Явление повторяющееся, позиция героическая, поражение неизбежное.

Что уготовила судьба затворникам последней башни? Свободу и смерть? «Мы хотим оставаться теми, кто мы есть», – гласит девиз Великого герцогства Люксембург. Предосудительно ли такое желание, такое старомодное честолюбие? И нужно ли в противовес ему заставлять себя жить всегда в тесной связи с другими, под их влиянием, постоянно меняясь? Не окажется ли стек могилой? Может, тогда стоит снести столпы моря из опасения, что их пример отобьет у юных сердец тягу к открытости?

Своя комната, которую Вирджиния Вулф желала иметь, чтобы вести в ней жизнь свободной женщины, – воплощение абсолютной интимности стека. Что выбрать? Открытый всем ветрам хаб или защищенный от набегов стек? Пыльцой мы станем или же мокрицами? Потоком воздуха или формалином? Какую судьбу предпочесть?

В главных американских городах, где формируются основные идеи западной мысли, у стека плохая репутация. Современная доктрина повторяет эту мысль в отношении человеческих сетей[99]: ценность культуры должна быть прямо пропорциональна масштабам ее распространения. Всякое историческое событие значимо только в том случае, если будет признано «общемировым». Таким образом, карстовыми скалами и гранитными горами, где укрываются группы людей для того, чтобы сохранить свою идентичность, можно пренебрегать.

Плоская вершина Дун-Бристе – весьма скромный биотоп. Всего несколько видов птиц, насекомых, цветов, членистоногих да тени облаков на пригнутой траве. Никаких кустов. Никаких крыс: они давно сбежали с корабля. Жизнь отбивает свой ритм: она размеренна, гармонична, без бурных всплесков, без наплывов гостей – скучна до смерти.

Хотелось бы, чтобы к морским столбам причаливали диковинные корабли из восточных сказок, заходили моряки, вставали на якорь купцы, прибывали миссии послов, наполняя стек яркими красками и благовониями. Если бы к его подножию пришвартовались корабли Синдбада, тогда бы здесь снова закипела настоящая жизнь и мокрицы прекратили бы никому не нужные патрули по траве, всюду одинаковой.

Но увы, не таким образом История приходит к Географии. История мобилизует массы. К затерянным башням не причаливают сказочные волшебники. Если массы приходят в движение, то чтобы взять свое. Тектонические процессы жестоки. И вот уже гора Афон постепенно превращается в остров наводненного дискотеками Кикладского архипелага. Вечеринке – начало. Тайне – конец.

На рассвете мы спускаемся дюльфером со стека. Веревка свисает с края обрыва. Мы закрепились наверху карабином за двадцатисантиметровый металлический крюк, вбитый в подвижный грунт. Этот крюк наклоняется при малейшем натяжении веревки. «Нас это удержит?» – спрашиваю я Дюлака. Он не отвечает, он уже спустился. Пятьюдесятью метрами ниже морская пена хлещет по основанию стека. «Как назовем этот?» – интересуется Дюлак, уже забравшись в спущенный на воду каяк. «Комитас», – говорю я. Именем армянского музыканта, познавшего боль земель, «урезанных прибоем». Всю свою жизнь он сочинял один и тот же реквием по угнетенному народу. Издалека Дун-Бристе напоминает Нагорный Карабах в миниатюре – квадрат известнякового плато армян, на котором более двух тысяч лет взращивались виноградники и строились часовни, а потом явились азербайджанские мамлюки и в несколько недель захватили и разграбили эти земли.

Сегодняшним утром я утверждаюсь в собственном мнении: