Столпы моря - Сильвен Тессон

– Оборудуем каяк под высокую воду.

* * *

Двумя часами позже мы в гидрокостюмах быстро гребем по волнам на суденышке, которое снабдили импровизированной рубкой, рулем и водозащитными юбками. Мы огибаем мыс, волны там из-за течения еще выше. В северной бухте идет дождь. Сквозь низкие тучи пробиваются солнечные лучи и серебрят стену отвесного берега. Дождь лупит по морю, а оно набрасывается на остров. Волны несут нас к колонне. Потом придется грести к маяку против течения.

У стека мы спрыгиваем в воду. Волны поднимают нас на его подножие и с хлюпающим звуком откатываются назад. Когда каяк поднят и закреплен, всё остальное уже кажется мелочью. Урок стеков, который можно перенести на обыденную жизнь: то, что зафиксировано, менее опасно, чем то, что колеблется. После водной круговерти нам отрадно висеть даже на самых опасных скалах.

Этот стек нашей уязвленной гордости (надо признаться, я тяжело воспринял грубый отказ Стак-Ан-Иолар), мы называем Просперо – именем персонажа шекспировской пьесы «Буря». В ней потерпевший кораблекрушение и лишившийся трона герцог Миланский одной только силой разума воссоздает на песчаном острове свой собственный мир. Шекспир изображает художника за работой, чтобы показать процесс вымысла. «Буря» утверждает главенство мечты над реальностью. Рассудка – над злосчастием. Слова – над материей. Вдохновения – над случайностью. Воли – над судьбой. Каждый творец выстраивает мир с чистого листа. И этот сорокапятиметровый Просперо, поросший наверху морским фенхелем, компенсирует неудачу со Стак-Ан-Иолар, даруя радость небес, которой море нас ранее лишило, прощает малодушие, проявленное нами этим утром, и открывает вечером дверь к новой вершине. Для продолжения жизни надо иметь желание написать очередную страницу, несмотря на обратные течения. В каждом из нас спит Просперо. Об этом следует помнить, чтобы в нужный момент пробудить его. Всякий не желающий принять неудачу просит Просперо вызвать новые бури. Или найти новый стек.

Глава семнадцатая

Ночь в акрополе

Морская скала Дун-Бристе (Dun Briste[97]) находится менее чем в ста метрах от полуострова Святого Патрика – на западном побережье ирландского графства Мейо. Майским вечером, когда мы подходим к краю берега, море ревет. Гроты, промытые тысячелетним прибоем, отражают удары волн. Земля трясется. «Будет спортивненько», – говорит Дюлак. Не нравится мне такая лаконичность. Этот эвфемизм меня пугает.

Стек, представший перед нами в контровом свете, состоит из чередующихся темных и светлых пластов. Он похож на генуэзский бисквит, помещенный в густые сливки, а его поросшее травой плато напоминает пралине.

Те немногие, кому довелось побывать на этой скале (известно о двух связках скалолазов и одной группе археологов, заброшенной туда в восьмидесятых годах на вертолете и проведшей там пару часов), отметили наличие на ее вершине остатков фундамента.

В конце XIV века здесь была огромная природная арка, выдающаяся в море. На ее краю стояло какое-то сооружение. Согласно летописям, свод арки обрушился во время шторма в 1393 году, отрезав от берега столб со строением наверху. Что там было? Часовня? Ферма? Просто загон для скота? Развалины ответа не дают. Лишь легенда тверда в своих объяснениях: предание гласит, что языческий вождь отказался принимать христианство, тогда святой Патрик ударом посоха расколол землю, оставив неповиновавшегося на одинокой скале.

Мы надуваем каяк на мрачном берегу в двух километрах южнее стека и подступаем к нему по правилам безопасности, которые выработал Дюлак, то есть позволяя волнам прибить нас к подножию скалы. Так мы отделаемся лишь повреждениями каяка, который потом починим.

Подъем непростой, со стороны открытого моря. Гидрокостюмы, спасательные жилеты и каяк мы закрепляем на крюке, вбитом на высоте восемь метров. Добираемся до ряда вертикальных расщелин между скальными выступами, облепленными гуано. От аммиачного запаха меня мутит. Дюлак лезет медленно, вне поля моего зрения. Веревка в моих руках скользит вверх сантиметр за сантиметром, сигнализируя таким образом, что он по-прежнему жив. Информация важная.

Солнце садится. Удары молотка Дюлака по крючьям становятся всё тише.

Час спустя я оказываюсь на поросшем травой плато рядом со своим другом. Страховочную веревку он держал крепко. От вида воды, бурлящей у меня под ногами пятьюдесятью метрами ниже, как и от вида самих ног, балансирующих на хрупких зацепках, меня тошнило не меньше, чем от ядовитых птичьих плевков. Дюлаку так вообще попали прямо в лицо. Мы пожертвовали пол-литра пресной воды, чтобы промыть ему глаз.

Первые шаги по плато меня впечатляют. Я осознаю значимость момента: мы ступаем по земле, оторванной от мира. Что ищем мы на самой высокой башне[98]?

Вижу обжитые птицами руины и теперь неотступно думаю о выпавшей на их долю судьбе. Хочу тем самым почтить их стойкость.

Итак, стек – это предложение: отделиться, чтобы выжить; отойти в сторону, чтобы продлить себе существование; изолироваться, чтобы умереть.

Атмосфера на этом донжоне царит строгая и торжественная. Стек держится, находясь в постоянной опасности. Он терпеливо ждет своей участи и ничего не требует.

Невозмутимое спокойствие, неизменная сдержанность, полная тишина. А напротив – берег, где бурлит шумная жизнь под управлением торговцев и девелоперов – они друг без друга не обходятся, их симбиоз и создает весь фарс этого мира.

Мои восхождения – это мои молитвы. Мы с Дюлаком изобретаем собственную литургическую церемонию: идем, гребем, лезем, преодолеваем трудности, рискуем, обдираем руки, позволяем чайкам плевать нам в лицо, роняем в океан камни, одуреваем от высоты, а потом поднимаемся над всеобщим кружением воды и неба. Даем взгляду зафиксироваться, осознаем, что стоим на оси юлы, что крутимся вместе с ней, но сами при этом неподвижны. Не шевелимся ни единым мускулом, вращаемся вместе с миром, течем вместе с потоком времени, на миг присоединяемся к вечности. Мир сохраняет нетронутыми частицы своего божественного происхождения. Стек требует благодарственного молебна.

Обычно на вершине мы не остаемся. Постоим, и тут же спускаемся. Но не в этот вечер. На стеке Дун-Бристе мы решили переночевать.

Поросшее травой плато длиной пятьдесят метров, шириной – пятнадцать. Известные руины мы отыскиваем быстро, они на юго-восточной оконечности. Среди загаженного птицами клевера видна каменная подпорная стенка сухой кладки – единственное, что осталось от фундамента.

У этой стенки мы уже затемно разбиваем бивак: два спальных мешка, положенных прямо на траву, и газовая горелка. Во сне особо не поворочаешься – обрыв в трех метрах от нас.

Ночью море бьется о скалу. Волны скоро поглотят принадлежащую им часть суши. Однажды стек обратится в прах. Руины сотрутся из памяти людей. А останется ли в