Столпы моря - Сильвен Тессон

Глава восемнадцатая

Обелиски красоты

Красота не всегда зрелищна. Стеки Фарерских островов прорывают тяжелые тучи. Стометровые махины, врезающиеся в море. В них чувствуется суровость саг, в которых повествуется о вождях враждующих друг с другом племен. Клубятся облака. Пена цепляется за базальт. Над стеками нависают неприступные, в пять раз их выше, береговые скалы. Отбрасываемые ими тени добавляют мрачности. У пейзажа, тонущего во тьме, страдающий вид. Подъем многотрудный. Нам потребуется три часа, чтобы достичь вершины Хейгадрангура (Heygadrangur), и два – чтобы спуститься обратно, к субантарктическим водам, где болтается надувная моторная лодка нашего друга Йенса.

У этих пугающих стеков вид возвышенный, но возвышенное не есть прекрасное, как мы знаем от философов XVIII века, изучавших этот вопрос[100]. Возвышенное подавляет, прекрасное очаровывает. Возвышенное – это прекрасное ведьм, прекрасное – это возвышенное фей.

Насколько я помню, наш самый красивый стек был совсем не сложный для подъема. На Сардинии мы мечтали добраться до находящихся к югу от острова Сан-Пьетро двух невысоких (метров пятнадцать) базальтовых колонн; на фотоснимках они стоят в кристально чистой лагуне на расстоянии брошенного камня от берега – две прекрасные жемчужины на бирюзовой глади моря. До одной из них мы добираемся вплавь и лезем по продольной расселине. Наверху оказываемся на небольшой площадке. Там курим, обсыхая на солнце. Нагревшийся базальт отдает тепло. Вода сверкает. Море сочится синевой. Безмятежно парят птицы. На душе радостно.

Очертания стека гармоничны: он смотрится изящной вещицей на атласной подушечке. Три часа мы с Дюлаком бездельничаем, развалившись на вершине и наслаждаясь теплом. Но рано или поздно придется спуститься. Следуем напутствию стеков: потрудись, чтобы подняться; пусть с сожалением, но уходи; останешься – умрешь.

На самом деле нас тут трое. К нам приехала из Франции Катрин Ван Оффелен. Дюлак надежно обвязывает ее веревкой, чтобы затащить на карниз. Для первого опыта ей достался самый прекрасный экземпляр, и она вознаградила нас цитатой из некогда прочитанного: «У моря нет возраста: покрывшись морщинами, оно тут же их утрачивает»[101]. Сегодня этот прелестный стек превращает поверхность моря в солнечный циферблат. Его тень-стрелка движется по воде, отсчитывая часы. Она исцеляет море от равнодушия, делая его частью течения времени.

Вдруг мы понимаем (далеко не сразу!), что второго-то столба-близнеца нет. На фотографии в путеводителе семидесятых годов колонн две. Где же вторая? Обломки бывшего столба обнаруживаем в десяти метрах от нашего стека. Они едва торчат из воды. Мы поднялись, не обратив на них никакого внимания. Скала обрушилась несколько лет назад. Наверняка многие еще помнят две колонны Сан-Пьетро.

В свой водонепроницаемый мешок Катрин упаковала «Эмали и камеи» Теофиля Готье. Ей было велено не брать с собой ничего тяжелого, и она взяла сборник стихов полегче.

Наша аксиома подтверждается: для всякого события жизни найдется предзнаменование в поэзии. Каждый день мы открываем для себя то, о чем другие уже написали. Жить – значит идти от фразы к фразе. Мы из тех, кто в это верит. Поэзия утверждает жизнь. Жизнь проверяет поэзию. Так вот, у Готье есть стихотворение, где он описывает луксорский храм, один из обелисков которого был снят с постамента, оторван от своего брата-близнеца и подарен Франции. Четырьмя строками поэт передает горе брошенного обелиска и вместе с тем дает определение стеку: «Пред этим храмом опустелым / Стою я, древний часовой, – / Один, как перст, на свете целом, / Забытый в смуте вековой»[102].

Мы ступили на стек, лишенный своей половины, на горюющий обелиск, принятый нами за солнечные часы.

Мы залезли на стек, что остался стоять рядом со своим единственным упавшим братом.

Поднявшись на ту или иную вершину, надо зачитывать там стихи, предназначенные конкретному месту в определенный момент его существования.

Глава девятнадцатая

Принцип исключительности

Большинство стеков представляют собой столбы, оторвавшиеся от берега при его отступании. Однако с точки зрения геоморфологии существует и другой тип стеков – извергшиеся. Они ни от чего не отделяются, а образуются из магмы. Вулкан прорывает поверхность воды. Его жерло окаменевает. В ходе эрозионных процессов застывшая лава откалывается от него. И посреди моря остается базальтовая колонна, такая, например, как Канна (Canna) у Липарских островов, на которую мы поднимаемся благодаря Стефано, доставившему нас к ней на своей деревянной лодке.

Эрозионный стек говорит: «Я остаюсь, дальше давайте без меня».

Эффузивный стек говорит: «Я возникаю сам по себе и в вас не нуждаюсь».

В обоих случаях – будь то стек остающийся или стек появляющийся, стек памяти или стек зарождения, стек падающий или стек поднимающийся – морские столбы – это явление исключительности.

Что такое исключительность? Нежелание приноравливаться к общепринятым нормам. Исключительность отвергает порядок времени.

У некоторых людей проявляющаяся с раннего детства уверенность в себе формирует ощущение собственной всесильности. Если ребенок твердо убежден в своей значимости, это его очень воодушевляет. Но такие дети встречаются редко. Их миссия заключается лишь в том, чтобы ни на кого не походить, не следовать проторенным путем, ни в чем не сомневаться.

Такие себялюбы ужасно эгоцентричны! А ведь без общества им было бы некомфортно. Сам я в детстве держался в тени. Кстати, большинство детенышей китов тоже стараются не поднимать волну.

Желание отделиться нельзя объяснить банальным тщеславием. Это было бы слишком просто. У экзистенциального сепаратизма более глубокие корни. Из-за чрезмерной сосредоточенности на бытии у решившего отделиться каждая крупица биографии – от пуговицы на одежде до свадьбы – становится предметом пристального внимания, предметом детального планирования.

«Отделившийся» не позволяет ни событиям, ни общепринятым нормам решать за него. Своей жизнью он управляет сам. И продолжит поступать по своему разумению, даже если над ним будут смеяться.

Стек символизирует страсть ко всему, что выделяется из общей массы. Стоящий в открытом море, на обочине жизни, этот чудак терпит от волн пощечины и насмешки. Всё что угодно, лишь бы оставаться собой.

С выпуклыми боками, островерхие, «двурогие», увенчанные цветами и перьями, с утопающим во мху подножием, с укутанной туманом вершиной, труднодоступные, хрупкие – стеки представляют собой когорту фантазеров, дерзких смельчаков, фигляров, изгоев, керуаковских бродяг, властелинов жизни, благородных мятежников и сумасшедших художников, которые оставили в истории бесполезный, но яркий след.

Эти сбивчивые рассуждения поддерживают меня в Пембрукшире на стеке, куда Дюлак позволил