Столпы моря - Сильвен Тессон

Альпинист с тонкой душевной организацией не в состоянии достигнуть ни святилищ смерти, ни пропасти. Имея прустовскую душу, он сломался бы. Отсюда и складывающееся порой ощущение, что альпинисты – бесчувственные болваны, не способные оценить магическую красоту своих восхождений. Спустившись с вершин, они имеют наглость говорить о себе! Однако если бы эти спортсмены, подобно Прусту, обладали способностью создавать вселенные, макая в чай мадленки, они быстро погибли бы в горах. Их захлестнуло бы эмоциями, как героя восточной сказки, узнавшего имя Бога.

На стеке Кнок-на-Мара время течет, как густые сливки. Пропитанную морским кельтским воздухом сигару мы курим целый час. Следующий час проводим, вглядываясь в горизонт. Еще час – дремлем, балансируя на боку. Многочисленные чайки, толпящиеся на рифах, похоже, не торопятся, как и мы, покидать эти места. Надо бы написать книгу о радости жизни на скале. Юный Козимо из романа Итало Кальвино не возражал бы. Он забрался на дерево, протестуя против правил, которые ему навязывали взрослые. Там, в ветвях, став «бароном на дереве», он оберегал дух детства. А ведь это отличный план – жить, не спускаясь на землю.

Стек дарует определенное успокоение: в этом мире еще остались нетронутые вершины. До них не смогут добраться даже самые яростные девелоперы. Как бы бюрократам ни хотелось, ни один административный орган не водрузит здесь табличку с такой, к примеру, надписью: «Говорить с птицами и подниматься выше этой отметки запрещено».

Внизу каждого стека – течение, волны, бурление. Наверху – безмятежность нетронутых миров, гробовая тишина. Пусть зловещий, но всё же покой. И лучше с сожалением уйти, чем остаться, рискуя пресытиться.

Под нашими ногами – стометровый обрыв. Под нашими телами – сто метров песчаника. В моем сердце – пятьдесят два года разных переживаний.

Что есть человек, если не библиотека или, выражаясь менее красиво, ворох книг, отражающих его самого?

«Наше тело – не что иное, как сооружение из множества душ», – пишет Ницше в книге «По ту сторону добра и зла».

Жизнь – это нагромождение. С самого рождения человека дни начинают медленно наслаиваться друг на друга. Кипа растет. К счастью, мы не имеем никакого представления о ее толщине. Смотреть на торт из сложенных ярусами воспоминаний и мечтаний, который и называется жизнью, – приятного было бы мало.

Я вспоминаю фотографию профессора Дюмезиля[110], сделанную Марком Гантье: он запечатлел профессора в его кабинете среди невероятных книжных завалов, поднимающихся до самого потолка. Профессор стоит, сложив руки на груди, в своем нефе, образованном нагромождением книг, которые, кажется, должны неминуемо обрушиться. Жизнь похожа на эти груды книг. Человек – сам себе стратиграф[111]. Чайка, которая садится на вершину случайного морского столба и остается там, – это наше сознание, что с радостью обосновывается на скале из осадочной породы, приняв ее за укрепленную крепостную башню. Чайка считает утес своей собственностью. Однако это всего лишь захудалое пристанище для птицы, заблудившейся из-за порывов ветра.

Жизнь – это стек. Человек – его перелетная птица. Однажды всё это рухнет.

Глава двадцать вторая

Польза отстранения

Какой человек достоин именоваться стеком? Это одна из наших любимейших тем наравне с обсуждением техники вбивания стальных крючьев в обломочную породу и способов закрепления каноэ на рифе.

Мы говорим об этом не переставая. В лагере вечерами, направляясь вплавь к стеку, или когда в синеве греческих рассветов из-под наших ног срываются вниз камешки. Мы говорим об этом в новозеландских коттеджах с лиловым ковролином. Мы продолжаем говорить об этом в шотландских пабах, где залитый майонезом картофель фри киснет на деревянных столах и мы не решаемся к нему прикоснуться.

Я надоедаю компаньонам своими типологиями. Чтобы взобраться на стек, нужно быть цепким, как краб, прилипчивым, как морская улитка, гибким, как водоросль, напористым, как дождь. Дюлак отвечает всем этим характеристикам.

Но чтобы быть стеком, качества требуются иные. Надо чувствовать себя достаточно отчаявшимся, чтобы желать отстраниться, и достаточно живым, чтобы сделать это. Сочетание тонкое, как союз пессимизма и энергии. Деятельная меланхолия – явление редкое.

Были в истории личности, которые уединялись, чтобы скорбеть. Как-то раз утром на севере Ирландии мы поднимаемся на каждую из разделенных расщелиной вершин двуглавого сорокаметрового стека (пятая категория сложности, скальная порода крепкая), мы окрестили его Сестры Бронте. Грусть подталкивает к затворничеству. В молодости оно позволительно.

Для антропологической классификации людей-стеков Дюлак предлагает имена альпинистов. К примеру, Германа Буля с его самоубийственным восхождением (с которого он всё же вернулся) на вершину Нанга-Парбат в 1953 году. Мне знаком этот тип людей, готовых на всё, лишь бы вырваться из угнетающей их жизни. Они отторгают мир во имя альпинизма, хотят умереть в снегах, но никогда этого не призна́ют. От Одиссея у них нет ничего, поскольку они скорее погибнут в сугробах, чем станут посудомойками у Пенелопы. Это стеки, продвигающиеся вперед.

Я же предлагаю писателей. Считаю стеком Бодлера. Он противопоставляет свои личные болезненные склонности всеобщему безумию. А еще Флобера: время разбивается вдребезги о его письменный стол, за которым он отшлифовывает одно предложение в неделю. Затворничество ради придания красоты единственной странице.

– Гюго? – предлагает Дюлак.

– Не думаю, – реагирую я. – В изгнании он мечтал вернуться в мир, изменению которого хотел способствовать. Стек же не предполагает возвращения.

– В таком случае Бодлер и Флобер тоже не подходят. Они писали, чтобы их читали. А стеку нужно забвение.

– Ты прав.

* * *

У искромсанного побережья Шотландии мы поднимаемся на сотый стек. Позднее, на Фарерских островах, когда, покорив сто шестой, мы соберемся уезжать домой, Дюлак скажет: «Хорошо, что завтра возвращаемся, а не то рано или поздно мы бы убились».

Наш сотый – это донжон высотой семьдесят метров, башня из рыжеватого гранита с пучком жухлой травы наверху. Вечером мы празднуем покорение сотого стека в прибрежном пабе – старинном, основанном в 1900 году, заведении с интерьером, напоминающим спальный вагон. Мои друзья пьют темное пиво, которое пахнет размоченными сухарями. На разноцветном витраже у деревянной лестницы изображен кнорр, корабль викингов, плывущий между стеками. Мы уже приближаемся к воротам норманнов[112], но еще слышим звуки скрипки.

* * *

Наше определение наконец вырисовывается. Каждый стек в этом мире рано или поздно исчезнет. Окончательно и бесповоротно. Умрет несмирившимся, как говорят антильцы, вспоминая некоторых представителей своего многострадального народа. Человек-стек не желает ни славы, ни возвращения на