Столпы моря - Сильвен Тессон

* * *

У руин за́мка Синклеров мы взбираемся на своего рода стек-синекдоху – так называется ораторский прием, при котором общее уподобляется частному.

Пифагореизмом я был очарован гораздо раньше, чем поднялся на вершину синклерского стека. В этом мире всё отвечает единому устройству. Закономерность эволюции звезд справедлива и для цветов. Принцип, по которому клубятся облака, объясняет кружение пчел. Как подчеркивал Гюго в «Отверженных», «ни один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен созвездиям»[106]. Космический порядок структурирует как малое, так и великое, как ракушку, так и галактику. Скала заключала в себе за́мок задолго до появления человечества.

И если сегодня морской столб и донжон шотландского клана гармонируют друг с другом, значит, архитекторы (человек и время) повиновались велению природы, которая предоставила в их распоряжение один и тот же материал и управляла рукой одного и потоком тысячелетий второго, приведя обоих к реализации единого замысла.

* * *

Мы покоряем стеки у ненастных берегов. Особо никого не встречаем, мало с кем общаемся. Разве что изредка кто-нибудь нам говорит «спускайтесь», когда мы лезем вверх, «проваливайте», когда разбиваем лагерь, «платите», когда съезжаем.

В шотландском заливе Уик нас ждет еще одна «изюминка», еще один стек. В нем нет ничего зрелищного, отделился он совсем недавно и стоит в непосредственной близости от суши – тонкая игла, чуть наклоненная к берегу. Предприятие наше будет недолгим, риск – умеренным. Подножия мы достигаем по веревке, перекинутой через узкий пролив близко к воде. Далее следует трудный подъем, преодоление шаткого карниза, тридцать ударов молотком, чтобы вбить крюк, ряд изящных движений Дюлака и крайне неуклюжих моих, и всё это под недобрыми взглядами шикарного вида буревестников выводит нас в конце концов к солнцу.

Мы ложимся, подставляя себя его лучам. Море баюкает землю. Стек ждет своего падения. Двенадцать метров, отделяющие нас от остального мира, дарят настоящее счастье. Совсем скоро мы натянем веревку и троллеем вернемся на берег.

Стек выполняет две функции башни: позволяет укрыться, как в донжоне, и вести наблюдение, как с дозорной вышки.

Поиграем в дозорную вышку: прищурив глаза, я разглядываю скалистый берег, тянущийся вдаль на север. Он пробит арками, изрыт нишами, испещрен расселинами. Его отвесный край облюбовали птицы. Бог воплотился в человеке, как говорят христиане. Но почему Он выбрал столь невзрачный и малопрочный объект? Неужели для Своего воплощения Ему не хватило величественных пейзажей, пропитанных йодом, укутанных светом, серебрящимся в каплях дождя, пейзажей с птицами, живущими на краю обрыва?

Согласно Башляру, по морю дрейфует символ смерти. «Комплексом Офелии» называет философ мрачное сияние воды[107]. Виде́ние знакомое. Не очень-то приятно, когда плывешь в мутной воде, а тебе на ум вдруг приходит этот образ: бледный труп прекрасной женщины в холодной реке среди мягких водорослей. Плыви, несчастная Офелия, среди кувшинок!

Совсем недавно я висел на спусковой веревке над узким проливом между отвесным берегом и стеком, пытался взобраться на скользкое подножие и думал, что Башляр был прав. Вода издавала отвратительные чавкающие звуки. Пучки водорослей ласкали скалу. В воздухе стоял запах морских губок.

А если в подъеме на стек мы нашли способ вернуться на небеса, проложить дорогу свету, вновь обретя себя? «Я жил <…> / Как лодка, что плывет в воде стоячей, / И как мертвец, – я знал одну стихию»[108], – сожалеет Поль Элюар в стихотворении «Чтобы жить здесь». Что же ты, Поль, не вышел из воды, не стал обдирать руки о стек, не взобрался на вершину, где всё высушено дочиста, благословлено светом, где открывающийся горизонт вознаграждает тебя за усилия?

Итак, маленькие стеки нашей всемирной коллекции – стек христианско-эллинистического чуда, стек-синекдоха, стек целительного витализма, – со своей скромной высоты вы преподали мне невероятный урок. Вы, едва выступающие из воды, завладели моим сердцем.

Глава двадцать первая

Стек как внутренний опыт

Залив Донегол. Дорога упирается в защищенную рифами бухту. Море утыкано черными шипами. Тут мне вспоминаются настенные плакаты с динозаврами из детства: панцирь стегозавра с костяными пластинами на спине. Словно море, поднявшись, скрыло спящее на дне донегольское чудище. На этом берегу мы проводим три дня, каждое утро отправляясь на лодке к нагромождениям скал.

Стек Кнок-на-Мара (Cnoc na Mara) возвышается над водой на сто метров. Подъем простой, порода крепкая, море спокойное, небо ясное. Воздух кажется ломким. Впервые сбор урожая наших стеков не превращается ни в русскую рулетку, ни в дикую беготню. Время течет размеренно. Ты будто ощущаешь, как вращается Земля.

Многие месяцы мы действуем, словно налетчики. Выбираем цель, приближаемся, взбираемся, спускаемся, уезжаем… И сразу начинается следующий круг карусели! Минута на скале – какое расточительство! Это как с любовью: столько нелепых движений ради мимолетной радости.

Стекизм – это скорость. В море надо плыть быстрее волн. На отвесном берегу – не давать скалам времени на обрушение. На вершине думать о возвращении – более опасном, чем подъем. Спуститься, пока люди на берегу не вызвали полицию. Вернувшись на землю, не утратить желания начать всё заново. В любом случае до ближайшего морского парома триста километров.

Вот мы и продолжаем забег по вершинам, как перепрыгивают с камня на камень, преодолевая ручей. С ощущением, что никогда ничем по-настоящему не наслаждаемся. Современная жизнь…

Этим утром мы сидим на вершине Кнок-на-Мара, свесив ноги в молочно-белую дымку. Солнце рассыпало блестки по поверхности моря. Тишина обволакивает мир. Ни единой морщинки на водной глади. Ни одного проплывающего тюленя.

Дюлак вспоминает о нашем восхождении на столп Френей, о подъеме на Гранд-Жорас по северной стене, о траверсе хребта Пютрей. Такое увлечение, как альпинизм, располагает к разговорам в процессе занятия им.

Наши вылазки последних лет опровергали участь, уготованную мне врачами после того, как я упал с крыши. Мне, прикованному к кровати, говорили, что о скалолазании придется забыть.

После моего выздоровления Дюлак решил отвезти меня в те края, где человеку, и в первую очередь мне, не место. Способности моего спутника компенсировали мою немощь. Я отважился на эти восхождения, чтобы доказать себе, что всё еще жив. Сама же смерть неопасна.

* * *

В горах в разговоре с Дюлаком я упоминаю Пруста. Он считает меня снобом. На самом деле логика в моих ассоциациях есть.

Гениальный автор «Поисков утраченного времени» психологически не вынес бы карабканья по горам. Пруст терял рассудок перед стебельком спаржи «с лилово-розовым отливом»[109]. Как такая патологически чувствительная нервная система смогла бы выдержать