Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

платили лишь по пять рублей в год плюс два с четвертью пуда соли на брата. Естественно, бедолагам приходилось пахать землю, чтобы прокормиться. Вскоре половина драгун от такой жизни разбежалась. В 1674 г. бывшие рейтары обратились с челобитьем к царю Алексею Михайловичу, сообщая, что они разорились, «скитаются меж дворов и помирают с голоду, а ни в какую службу не приверстаны». Денег, однако, на то, чтобы их приверстать, уже не было, и к 1689 г. оставшихся на службе драгун переименовали в беломестных казаков[373]. А в 1698 г. с началом петровских военных преобразований этих казаков объявили Тобольским драгунским полком[374].

Тайна деревни Пердуново

Нельзя сказать, что неэффективность российской финансовой системы была чем-то уникальным. И «порча денег» государством, приводящая к инфляции, и создание системы откупов, при которых значительная доля средств уходила в карман самим откупщикам, представляли собой весьма характерные для Европы явления. Но у России была особенность, которая воспрепятствовала созданию хорошей, многочисленной наемной армии по образцу стран Запада. Слабость города, слабость торговли и ремесла, слабость денежного хозяйства вынуждали изыскивать средства в деревне, т.е. ориентироваться в значительной мере на обложение налогом сельского населения. Но при отсутствии эффективного бюрократического аппарата, низком уровне монетизации жизни в глубинке, высокой коррупции администраторов и гигантских пространствах российской державы организовать нормальный сбор налогов было практически невозможно.

Никто толком не знал, сколько конкретный крестьянин обрабатывает земли и сколько, соответственно, с него можно брать. Тем более не знали дохода, получаемого с этой земли[375]. Тот же, кто имел хоть какую-то информацию, использовал ее порой для личного обогащения.

Государство проводило переписи на селе, но писцы часто ошибались в оценках, а то и сознательно искажали информацию. Кроме того, сложности при обложении возникали из-за различного качества земли и неравного положения разных плательщиков. Наконец, в крестьянской общине сильные люди, «горланы», стремились так распределить подати, чтобы их бремя больше ложилось на слабых. А в целом плательщики жаловались на разорение от податей, пожаров, воров, недорода и прочих причин, значимость которых проверить в условиях экономики XVII в. было трудно[376].

Вот любопытный пример. Историки сопоставили документы начала XVII в., относившиеся к Кирилло-Белозерскому монастырю: дозорные книги, содержащие информацию для сбора налогов, и оброчные книги. «Большинство крестьян, учтенных в оброчнике, не значилось в дозорной книге. Более того, многие крестьяне, записанные в дозорной книге убитыми, ушедшими или умершими, уплатили оброк в полном объеме»[377]. Мы не можем, конечно, знать, откуда взялось такое расхождение, но резонно предположить, что монахи нашли возможность договориться с писцами, работавшими на государство, о фальсификации записей: ведь чем меньше крестьяне платят налогов, тем проще взимать с них оброк. И это в обители, столь богатой, что она фактически являлась коммерческим центром своего региона[378].

А вот история с Кирилло-Новозерским монастырем. «При сопоставлении данных из выписи писцовых книг и хозяйственных книг оказалось, что деревни Пестово, Пердуново, Боранцево, значившиеся в выписи как пустоши, в приходных книгах зафиксированы как платящие оброк»[379]. С другими поселениями – похожая картина: монахам крестьяне деньги исправно платят, а для царя их как бы не существует. И так обстояло дело во многих местах. Даже на Земском соборе 1619 г. отмечалось, что дозорщики, посланные по городам для налогового учета после Смутного времени, «дозирали и писали по дружбе и за иными лехко, а за иными по недружбе тяжело»[380].

Но с тех, кто попадал на учет в писцовые и дозорные книги, государство драло как можно больше. Общину связывала круговая порука, она несла коллективную ответственность за платежи. А за разбежавшихся крестьян требовали денег с землевладельцев. Похожим образом обстояло дело и с другими налогами. Когда недобор обнаруживался по полоняничным и ямским деньгам, воеводам грозили из Москвы доправить платежи на них и на их людях. При сборе так называемых пятинных денег после окончания Смутного времени взимали на самом деле не пятую деньгу с каждого плательщика, а руководствовались принципом брать больше с тех, кто может платить и меньше сопротивляется[381]. Жесткость к тем, с кого можно было содрать деньги, являлась обратной стороной неспособности слабого государства равномерно наложить фискальные повинности на все население. Нехватка чиновников и слабость учета создавали проблемы для финансов и в конечном счете для армии не в меньшей степени, чем общая слабость экономики Московского государства.

Характерно, что принцип обложения крестьян эволюционировал в конце XVII – начале XVIII столетий, казалось бы, в неправильном направлении. Сначала от поземельного обложения перешли к подворному, а затем – к подушному. Иными словами, государство стремилось брать со всех поровну, вместо того чтобы с богатых взимать больше. На этом же уравнительном принципе строилась система доминирования косвенных налогов. По некоторым оценкам, только таможенные и кабацкие сборы давали казне денег больше, чем все прямые налоги, вместе взятые[382]. Справедливостью здесь и не пахло, но если принять во внимание реалии эпохи, то все становится понятно. Низкий уровень монетизации сельского хозяйства, отсутствие информации о платежеспособности крестьян и разветвленного бюрократического аппарата, умеющего собирать налоги, заставляли максимально упрощать фискальную систему, рискуя недобрать денег с одних и переобложить других. Аграрная Россия с недоразвитыми городами, плохо вовлеченными в систему международного разделения труда, была обречена на неэффективность фискального механизма.

Именно к финансовым проблемам, а не к отрицанию наемничества как института, сводились причины слабого, непоследовательного развития русской армии вплоть до эпохи Петра I. Трудно согласиться с подходом авторов из Института военной истории Министерства обороны РФ, полагающих, будто в XVII в. у нас отрицательно относились к западноевропейскому наемничеству. Военные историки ссылаются на Устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» 1647 г., где говорилось, что «нигде такого бесчинства не сыщешь, как в германских, сиречь цесарских регементах; наемники способны лишь на свары и брани, кражу и грабеж»[383]. Думается, здесь выражено отношение не к способу организации армии, а к иностранцам и иноверцам, которых Русь считала еретиками, а значит, людьми, способными на всякие безбожные непотребства, тем более что бесчинства и впрямь имели место, если солдатам вовремя не платили.

Что же касается наемничества как института (вне связи с национальностью и верой солдат), то те же авторы двумя страницами выше отмечают: «В военное время все ратники полков “нового строя” получали жалование, одежду и вооружение. Они оставались на содержании государства и после окончания военных действий, если не распускались по домам»[384]. Что же это, как не наемничество по сути дела? Именно