Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

столь жестко с принятием рациональных решений. Консерватизм в культуре может создавать печальные последствия для общества, но обычно они проявляются не сразу. Если разгром слабой армии создает проблемы на следующий день, то низкий уровень образования сказывается лишь через десятилетия, а то и столетия.

Избирательная модернизация

В Средние века и в начале Нового времени возможности культурных трансформаций в основном были связаны с деятельностью Церкви. А ее позиция радикально отличалась от позиции государства. Если государство вынуждено отказываться от жесткого консерватизма под угрозой военного поражения, то для Церкви поражение часто связано с переменами. Внешнюю угрозу (проникновение ересей из-за рубежа) она отражает, выстраивая «кордоны на границах», а не «модифицируя вооружения». В конечном счете подобный способ защиты может оказаться неэффективным, но продержаться на старых рубежах позволяет достаточно долго. Дело здесь в том, что Церковь крепка, пока основывается на вековых традициях, но попытка реформироваться с использованием зарубежного опыта вносит порой смятение в умы паствы. В итоге рушатся сложившиеся иерархии, низвергаются авторитеты, снижаются церковные доходы (порой даже из-за прямого изъятия государством средств, необходимых для укрепления армии). У нас говорят порой, что православие, мол, это вера, непригодная для развития. На самом деле нет оснований считать, что оно в этом смысле консервативнее, чем католичество. Исторически проблемы на Руси были связаны не с вероисповеданием, а с Церковью, т.е. не с религиозной культурой общества, а с конкретным институтом, с установленными им «правилами игры».

Внутри католического мира «правила игры» были таковы, что уже в Средние века интеллектуальные новшества сравнительно легко могли передаваться через границы, поскольку они не воспринимались как сомнительные «дары еретиков». Любой монашеский орден постепенно распространялся вширь по всему доступному ему европейскому пространству. Университеты создавались во все новых и новых городах. Книги, написанные на латыни, а позже напечатанные на этом же международном языке, были доступны для чтения по всему католическому миру. Даже церковная реформация, несмотря на все связанные с ней дискуссии, переходящие в «поножовщину», не разрушила сложившуюся веками практику восприятия культурных достижений соседей. В православии же, напротив, веками утверждалось представление, будто из латинского мира в греческий ничего хорошего прийти не может. Наш исторический путь серьезно затормозил воздействие демонстрационного эффекта на общество. В Московском государстве культурные перемены, с одной стороны, стимулировались отдельными людьми (как светскими, так и церковными), стремившимися к просвещению, но с другой – тормозились из-за настороженного восприятия перемен Церковью, которая их опасалась, и широкими массами населения, которые не понимали толком, зачем нужны новшества. У нас не было ни однозначного движения в сторону Европы, ни однозначного стремления сохранить вековые традиции. Борьба за трансформацию культуры шла с переменным успехом, оборачиваясь то прорывами на отдельных направлениях, то мощными откатами. Александр Оболонский предложил для обозначения подобных процессов удачный термин «избирательная модернизация»[412]. Важнейшим проевропейским фактором культурного развития было то, что сами русские государи чувствовали себя европейцами, а вовсе не наследниками монгольских ханов. «То, что московская политическая и интеллектуальная элита видела себя включенной в европейский/христианский универсум, убедительно доказывается фактом формирования в ее среде в первой четверти XVI в. концепции, генеалогически возводящей правящую династию к первому римскому императору Октавиану Августу. Хорошо известное историкам и филологам “Сказание о князьях Владимирских”, появившееся во вполне конкретных исторических условиях соперничества московских династов с польско-литовскими государями за “древнерусское наследство”, совершенно недвусмысленно подчеркивало происхождение первых от римского императорского рода через мифическое родство легендарного Пруса, якобы предка Рюрика, с “Августом-кесарем”»[413]. И с тех пор «московские монархи искали свое символическое и реальное место не среди восточных, азиатских правителей, а среди европейских соседей»[414].

Можно подумать, будто само стремление сочинить себе прошлое отдает азиатчиной, но и в этом деле Рюриковичи оказались европейцами, копируя действия западных монархов. Так, например, Максимилиан I Габсбург «поручил самым выдающимся гуманистам и художникам составить генеалогию, которая должна была включать Ноя и Христа, Гектора, Приама и других троянских героев»[415]. Другая «история рода» возводила Габсбургов к старому римскому роду Колонна. Третья фальшивка подчеркивала особую роль Австрии, к жителям которой в свое время обращался якобы сам Цезарь. А основал Австрию, согласно еще одной байке, еврейский рыцарь Авраам через 810 лет после Потопа[416]. На фоне Габсбургов не удивляет то, что сербские Неманичи в XIV в. оказывались вдруг родственниками Константина Великого и Августа[417].

Казалось бы, если государи чувствуют себя европейцами, то почему бы не сблизиться с Европой, заключив церковную унию? Такая попытка была предпринята на Ферраро-Флорентийском соборе в XV в. митрополитом Исидором, однако в Москве по возвращении из Италии он был объявлен еретиком и арестован. На этом сближение нашего православия с католичеством завершилось[418]. Впоследствии сама идея унии с Римом могла даже использоваться для осуждения некой важной персоны. Скажем, царь Василий Шуйский, рассылая по всей России грамоты о том, что покойный Лжедмитрий хотел заключить такую унию, оправдывал убийство этого «неправильного царя» благочестивыми русскими людьми и обосновывал собственное пребывание на престоле[419]. Вообще правление Лжедмитрия стало серьезным вызовом для русской Церкви. Католические культурные веяния начали проникать в Московское государство. «За попустительство и либерализм в сфере обряда и личного культа Самозванец получил репутацию еретика, главной целью которого было якобы ниспровержение православия в государстве. Отбирание в казну некоторых участков церковной земли в самой Москве, поборы с монастырей <…> поддерживали убеждение во враждебном отношении царя к церкви. Духовенство считало подвигом благочестия всякую оппозицию “расстриге” и окружало блеском агиографической легенды всякое проявление личной стойкости в столкновениях русских людей с неправославным монархом»[420]. Поскольку Смута привела к росту религиозности в обществе наряду с резким подъемом антипольских и антикатолических настроений, атмосфера для культурных заимствований в первые десятилетия правления Романовых оказалась неблагоприятной. К тому же позиции Церкви были усилены тем, что патриархом до 1633 г. являлся Филарет – отец царя Михаила Федоровича, человек властный и чрезвычайно влиятельный. Дело дошло до того, что проект брака дочери Михаила с датским принцем Вальдемаром расстроился из-за отказа королевича менять веру и нежелания нового патриарха Иосифа венчать православную царевну с лютеранином[421].

Значительная часть традиционно настроенного общества отторгала в XVI–XVII вв. не только те перемены, которые могли прийти из латинского мира, но даже те, которые шли из греческого. Многолетние унижения, через которые византийцам пришлось пройти с момента падения Константинополя, и попытка Флорентийской унии, «сдававшей» православие Риму, уронили авторитет греков. Слабый народ перестает считаться объектом для подражания. В итоге, по оценке