Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

а на православном юге. В начале 1630-х гг. Михаил с Филаретом просили константинопольского патриарха прислать учителей для формирования в Москве греко-славянской школы[463]. Но никаких практических результатов эта инициатива не имела. Зато в конце десятилетия киевский митрополит Петр Могила предложил Михаилу Федоровичу создать в Москве монастырь, где киевские старцы и братия учили бы детей боярских и простого чину греческой и славянской грамоте. Реакция на эту киевскую инициативу появилась лишь через десять лет, когда Могила был уже в могиле, а киевским митрополитом стал Сильвестр Коссов. Алексей Михайлович попросил его прислать учителей, и они действительно в Москву прибыли. Епифаний Славинецкий дал образование небольшой группе москвичей, первым учеником среди которых был, по-видимому, боярин Федор Ртищев – близкий к царю человек[464]. Преподавание велось «полулегально» за стенами Андреевского монастыря[465]. Создать свою школу официально киевлянам так и не удалось. Возможно, из-за того, что в их мудростях ощущалось опасное латинское влияние. Зато в 1653 г. Арсений Грек из свиты иерусалимского патриарха Паисия создал греко-славянскую школу. А в 1660-е гг. интерес к греческим премудростям стал возрастать, поскольку заимствованное из Константинополя образование стало рассматриваться в качестве противоядия, способного воздействовать на старообрядческие идеи[466]. Раскольники были столь же опасны для официальной идеологии, как и латиняне, тогда как греки рассматривались в качестве оптимальных учителей.

Таким образом, стимул к увеличению объема гуманитарных знаний возник не от «бюргерства», не от рационально мыслящих городских слоев населения, но от государства и (в известной мере) от официальной Церкви, стремившихся решить собственные задачи. Старообрядческое проповедничество и греко-славянское образование находились по разные стороны «баррикад». В 1681 г. при Печатном дворе усилиями иеромонаха Тимофея возникла настоящая школа, в которой учились 200–250 учеников. Она просуществовала до 1687 г. и вошла в состав Славяно-греко-латинской академии, которую создали братья Иоанникий и Софроний Лихуды, получившие для этой цели специальное здание в Заиконоспасском монастыре. По-видимому, «аппаратный успех» этих греческих братьев определялся тем, что им покровительствовал сам патриарх Иоаким[467]. Симеону Полоцкому с его проектом Академии, в отличие от Лихудов, не повезло. Симеон скончался, так и не продвинув дело в практическом плане, а когда умер и его покровитель царь Федор Алексеевич, все полностью встало. Сильвестр Медведев не смог довести до логического завершения идеи своего наставника[468].

Тем не менее надо сказать, что к концу XVII в. московская элита постепенно трансформировалась. Активные контакты с «немцами» в экономике и военном деле, начатки славяно-греко-латинского образования, новые явления в изобразительном искусстве и «демонстрационный эффект», полученный от проникавших в Москву западных товаров, существенно изменили ментальность. Не только царь Петр вырос в этой среде, но и многие люди, ставшие «птенцами его гнезда». В публицистике широко распространено представление о том, что в Петровскую эпоху произошли резкие ментальные перемены и «русское массовое сознание в кратчайший срок, словно в лихом танце, перепрыгнуло от полного и безоговорочного неприятия всего европейского к такому же полному и безоговорочному, как потом было сказано, преклонению перед Западом»[469]. Реформы Петра и впрямь были во многом радикальными, но все же о кратчайшем сроке перемен никак нельзя говорить. Перемены готовились на протяжении целого века, и Петр смог победить консерваторов во многом потому, что к началу XVIII в. уже имелись большие элитные группы, из которых он мог набрать «птенцов» себе в гнездо.

Есть немало свидетельств недовольства преобразованиями Петра среди русской аристократии и в церковных кругах. Наблюдатели ждали заговоров, восстаний и свержения «царя-антихриста». Австрия и Швеция подумывали о том, можно ли это использовать в своих интересах. Сам Петр во время расследования дела царевича Алексея демонстрировал понимание того, сколь велико брожение в умах. Что же касается низов, то «социальные взрывы» и впрямь возникали – стрелецкий бунт, восстания в Астрахани и на Дону (Кондратия Булавина). На Украине гетман Мазепа выбрал во время войны шведскую сторону[470]. «Страх, можно сказать, одно из ключевых понятий, сопутствующих жизни Петра. <…> Это был страх перед тем огромным враждебным миром, который он перестраивал»[471].

Думается, если бы еще в XVII в. не сформировалось серьезных групп интересов (особенно в армии, среди «силовиков»), настроенных на реформы, петровские преобразования могли обернуться новым смутным временем. Но группы эти существовали, желали перемен, более-менее осознавали их необходимость и связывали личную карьеру именно с переменами. Поэтому зародыши смуты были жестоко подавлены и множество людей так или иначе приняли новую систему.

«Во мне живут одни лишь пороки»

Западная церковь на протяжении столетий испытывала проблемы, чрезвычайно схожие с теми, что возникали в Русской православной церкви. Она тоже была весьма консервативным институтом. Но, оказавшись в ином обществе, о важнейших чертах которого я писал раньше[472], Церковь вынуждена была реагировать на иные, чем у нас, вызовы. При анализе ее трансформации я вновь, как и при анализе экономики[473], обращусь к методологии Макса Вебера, рассмотревшего религиозные верования разных народов мира[474]. Можно согласиться с его вдовой и первым биографом Марианной Вебер в том, что великий ученый исследовал, как «процесс рационализации устраняет магические представления, “расколдовывает” и обезбоживает мир»[475]. Рациональность вообще является главной категорией веберовского метода[476]. Понять эволюцию Западной Церкви можно, если мы взглянем на то, как европейское бюргерство рационально решало не только свои экономические, но и экзистенциальные проблемы, отыскивая оптимальные способы спасения души, а также на то, как католическая иерархия реагировала на связанные с этим проблемы. В отличие от нас нынешних человек средневековый был «неспособен объяснять мир и ориентироваться в нем», не используя представления о Боге[477]. Чтобы выжить в «этом мире», он должен был заниматься экономикой и войной; чтобы выжить в «том мире», он должен был спасать душу. Поэтому средневековый город, кроме делового предпринимательства и военного предпринимательства, породил такое явление, как предпринимательство духовное. И чем более развитым в политическом и социально-экономическом плане город становился, тем бо́льшую роль это предпринимательство играло. Несмотря, казалось бы, на существенные отличия духовных ценностей от традиционного товара, продававшегося на рыночных площадях, суть явлений во многом была схожей.

Жизнь в то время была у многих людей короткой и чрезвычайно рискованной. Рядовому европейскому обывателю постоянно грозили кровавые войны, грабеж и разбой, эпидемии, неурожаи, междоусобные конфликты, некачественная пища, а также малопригодная к употреблению вода. Причем все это было связано между собой и одна проблема могла приводить к возникновению другой.

Первая постоянно существовавшая угроза для жизни – это голод, причем