Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

воскресает, тем самым открыв всем людям путь к спасению»[497]. Вот оно – главное! Как ни странно это звучит, тот «готический ужас», что часто отвращает скучающего современного туриста от изучения средневековой скульптуры, в глазах ее современника был началом жизнеутверждающим – эффективным способом борьбы с тем ужасом, который наполнял жизнь XIV–XV вв. в отличие от жизни XX–XXI столетий.

При этом существовало еще и прямое присутствие смерти в живописи и скульптуре Средневековья. Такие распространенные темы, как «Пляска смерти», «Триумф смерти», позволяли каждому прихожанину встретиться со своим скорым будущим «лицом к лицу» и тщательно обдумать перспективу[498]. В Европе насчитывается сегодня около 80 плясок смерти XV–XVI вв. в виде разнообразных фресок, скульптур, витражей, гобеленов. По мере роста популярности темы число танцующих персонажей увеличивалось. А кроме того, весь этот Danse macabre описывался в многочисленных текстах[499]. Один из лучших живописных образцов этой безумной пляски живых людей со скелетами (работы Бернта Нотке) находится в Таллине, в церкви Нигулисте.

Но смерть необязательно представала перед живым человеком в торжествующем виде. Часто она представала перед зрителем вполне реалистично: такой, как есть на самом деле. Европейское искусство XIV–XVI вв. любило изображать иссохшие или полуразложившиеся трупы. Делюмо насчитал 264 могилы с изображениями трупов, из которых 155 приходится на XVI в. А ко всему этому добавлялись еще жабы, пожирающие глаза, рот и половые органы человека[500]. Если кто-то не мог сам вообразить процесс разложения своего тела после смерти, то это условное изображение помогало ощутить бренность нашей краткой жизни.

Шедевром старого искусства является надгробие короля Казимира Ягеллончика в польском Кракове (замке Вавель), выполненное немецким мастером Файтом Штоссом (Витом Ствошем, как звали его поляки). Король «как будто бы напряжен в предсмертной агонии, в резких жестах плакальщиков видны страдания, в конвульсиях изгибаются даже архитектурные элементы балдахина и масверк саркофага»[501].

Получалось, что «жизнь сама по себе не представляет цели существования, это не более чем подготовительный, промежуточный этап на пути к смерти. Но и смерть не есть итог, не есть завершение, ибо она лишь открывает путь к суду и по большей части к осуждению. Именно суд, Страшный суд занимает центральное место в этой религиозной антропологии»[502]. Стандартная схема Страшного суда была разработана в XII в. в Лангедоке, а затем стала распространяться на север и на юг, получая важнейшее место как в поэмах, так и на стенах соборов[503]. Были попытки использовать в скульптурных изображениях и тему апокалипсиса, но она получила меньшее распространение: скорее всего, потому, что возможностей средневековых мастеров просто не хватало для отражения всей поэтики и сложности этого библейского текста[504].

Страшный суд может отправить человека в ад на постоянные мучения. Тема ада в Средние века детально разрабатывалась в литературе, и тот, кто получал из нее «информацию» о загробной жизни (точнее, о загробных издевательствах над душой), проникался еще бо́льшим ужасом, чем тот, кто видел Христовы муки в скульптуре. Несчастные души горели на жаровнях, ходили по гвоздям, страдали от вони, падали в кипящие реки, подвергались укусам бешеных псов и всяческим пыткам со стороны бесов. «Знатоки ада» изображали даже такие муки, которые в обычной жизни и представить-то было сложно[505]. Не случайно, наверное, одно из самых сильных художественных произведений позднего Средневековья – «Божественная комедия» – посвящено в значительной степени осмыслению адских мук. «Нагие души, слабы и легки, // Вняв приговор, не знающий изъятья, // Стуча зубами, бледны от тоски, // Выкрикивая Господу проклятья, // Хулили род людской, и день, и час, // И край, и семя своего зачатья» [Ад. Песнь третья: 100–108]. Одно из наиболее страшных живописных изображений ада, выполненное Лукой Синьорелли (начало XV в.), можно посмотреть в соборе итальянского городка Орвието.

На Руси была похожая картина. В 1676 г. по велению царя Алексея Михайловича для наших «грешников» перевели западные средневековые тексты, в которых «клеветник постоянно жует и выплевывает свой собственный язык, раскаленный как железо, висящий до полу и непрерывно вырастающий вновь. Грешная женщина сидит на лютом змее; два демона с обеих боков бьют ее огненными цепями; скорпионы и ящерицы, псы и мыши грызут и гложут ее уши, мозг, руки и ноги»[506]. Даже в предреволюционную эпоху в крестьянских избах обнаруживали старые засаленные тетрадки, где описывалось, как червь неусыпный гложет тех, кто не исповедовался и не бывал у причастия, а лютые змеи кусают лицо и сердце людей, которые в Церкви Божией говорили или смеялись, не слушая пения и не поклоняясь святым иконам[507].

В общем, каждый крестьянин, горожанин, священник и даже аристократ на всем пространстве от Лиссабона до Тобольска, т.е. любой человек вне зависимости от социального статуса и размера богатств, находился в постоянной готовности без церемоний отправиться на тот свет, где рисковал столкнуться с еще бо́льшими мучениями, чем те, что приходилось претерпевать на этом. Краткие радости этого мира ведут к вечным мукам, полагали люди, размышлявшие о том, что их ждет после скорой смерти. На земле мы находимся лишь в изгнании. Плоть наша – это темница, в которую мы заключены. Человек – сын гнили. Любовь к миру есть ночь. Всякий, кто хочет спастись, должен низвергнуть мирскую блевотину[508]. «Кто я, Господи, сам по себе, как не развращенность, несправедливость и смерть? – вопрошал Бога теолог Теодор де Без. – Я весь прогнил, я весь разрушен и уничтожен»[509]. «С начала XIV и до конца XVI в. несть числа текстам, в которых духовные наставники христианства в самых энергичных выражениях отрекаются от мира»[510]. Поскольку, лишь отвергнув его, ты начинаешь воспринимать истинно важные вопросы своего бытия.

Урегулирование отношений с Господом представляло собой серьезную проблему не только в старости (как сейчас), но буквально с момента вхождения ребенка в сознательную жизнь. «Страх Господень», как отмечал религиозный мыслитель Джон Беньян в романе XVII в. «Путь паломника», вызывается осознанием собственных грехов, заставляет душу крепко ухватиться за Христа ради спасения и поддерживает в ней великое почтение к Богу. Многие люди были в ужасе от своей греховной природы. «Я достоин лишь бичевания и наказания», – писал Фома Кемпийский, автор книги «О подражании Христу». «Во мне живут одни лишь пороки», – говорила святая Екатерина Генуэзская. «Я ничем не лучше навоза и нечистот», – сокрушался Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов. «Все мои поступки греховны, а потому я страшусь Божьего суда», – отмечал святой Винсент де Поль. А вот высказывание поэта Агриппы д’Обинье: «У меня куда меньше