Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

С Арнольда начинается череда духовных предпринимателей, использовавших культуру бюргерства для продвижения реформаторских идей. Следующая история была связана с деятельностью катаров и вальденсов, чьим ареалом стали развитые города Южной Франции и Северной Италии. Движение катаров (альбигойцев) можно считать первым примером духовного предпринимательства, повлиявшего на политическую историю Европы. Мощное развитие оно получило к середине XII в. Пропагандистами доктрины стали клирики, купцы и ремесленники – «городской люд, более образованный, с живым умом и многочисленными связями с высшими классами общества. Вот почему катаризм в своем распространении избрал именно французский Юг и Север Италии – потому что здесь городская культура была более развита, чем где-либо»[528]. Во второй половине XII в. зародилось на юге Франции еще одно учение, непосредственно связанное с развитием городов. Его основателем был лионский купец Пьер Вальдо[529]. «Середина XII в., особенно на юге Франции, была эпохой великого духовного ожидания. Официальная церковь вызывала возмущение, а утонченная теория куртуазной любви, годившаяся лишь для немногих привилегированных, тоже не могла заполнить пустоту этого ожидания»[530]. Неудивительно, что появилась духовная альтернатива в борьбе за спасение душ бюргеров. Учение катаров было заострено против Церкви, которую они считали Церковью Дьявола[531]. «Папа загребает пот и кровь бедных людей, – говорили “наследники” катаров в начале XIV в. – И точно так же делают епископы и священники»[532].

Церковь вынуждена была ответить на вызов. И характерно, что она вступила с оппонентами в полемику на городских площадях, как, например, в Каркассоне в 1204 г. Более того, в 1205 г. именно с борьбы против катарской ереси на юге Франции начал проповедническую деятельность Доминик де Гусман – основатель ордена доминиканцев, советовавший папским легатам ходить по дорогам без роскоши и проповедовать, как катарские пастыри[533]. В общем, бюргерство стало главным судьей в духовном споре, поскольку именно за души (и кошельки) бюргеров этот спор шел. Кроме того, большое значение имела позиция государства. Граф Раймонд VI Тулузский был практически самостоятельным правителем. Его покровительство катарам (или по крайней мере невмешательство) могло некоторое время защищать их от атак со стороны официальной Церкви. Раймонд «подошел ближе, чем кто-либо, к превращению Тулузы в настоящую столицу, и разве не ощутила бы она себя еще увереннее, будь она одновременно и центром религии, независимой от Рима и отличной от религии остальной части христианского мира?»[534]. Но силы графа были малы в сравнении с силами Святого престола, объявившего Крестовый поход против еретиков, и в сравнении с силами короля Франции, желавшего укрепить позиции на юге своего раздробленного государства. В итоге граф проиграл. Однако сам факт альбигойских войн показал, что альянс духовных предпринимателей, воздействующих на бюргеров, с правителями, желающими получить идейную базу самостоятельности, может в перспективе привести к большим политическим переменам.

Впрочем, до победы духовной оппозиции было еще далеко. Поначалу произошло усиление Церкви. В ответ на альбигойский кризис, показавший слабость католицизма и его неспособность разрешить кризис без применения силы, стала происходить институционализация духовного предпринимательства, выступавшего на стороне Рима. Появились ордена францисканцев и доминиканцев – странствующих (нищенствующих) монахов-проповедников, взявших на себя идеологическую работу по утверждению веры в «единственно правильном» ее выражении. Эти ордена представляли собой нечто среднее между приходскими священниками, которые должны были непосредственно «работать с населением», и монахами старых орденов, предпочитавшими спасать душу, ведя отшельнический образ жизни.

«До конца XII в. количество проповедников-клириков было ограничено: проповедь, как правило, находилась в руках епископов, которые вследствие многих занятий, телесных недугов или по другим причинам часто пренебрегали ею»[535]. При этом в католических обителях жило много монахов, пришедших к Господу по убеждению, отрекшихся от мира и его суеты. Монахи могли бы поделиться своей верой с мирянами, но их задачи были прямо противоположны. Бенедиктинский орден замыкался в своих стенах. «Для бенедиктинского пути к Богу характерны равнодушие к проповеднической деятельности и стремление к уединению и отречению от мира»[536]. Монах не мог без разрешения аббата видеться даже со своими родителями[537]. Монастыри строились в отдалении от городов, чтобы суета мирской жизни не нарушала уединения. Бенедиктинцы заботились скорее о спасении собственной души, чем о спасении душ мирян. Конечно, они не только молились Богу, но и в монастырских скрипториях трудились над переписыванием священных текстов. Эти тексты расширяли библиотеки, вручались миссионерам, пересылались в другие обители, но в целом они влияли лишь на узкий круг образованных читателей, но не на массу неграмотного населения. Более того, церковь осознанно стремилась скрывать смысл Писания от «простецов», предлагая им лишь исполнять ритуал, не требующий знаний и сложных интеллектуальных усилий[538].

Церковная реформа, связанная с созданием цистерцианского ордена, еще больше отдалила монашество от народа. Место основания монастыря Сито – первой обители ордена – «в то время редко посещалось людьми, и обитали там только дикие звери»[539]. Цистерцианцы уходили вглубь неосвоенных земель, меняя перо на топор и не давая «увлечь себя суетным ритмам быстротечного существования»[540]. Им не для кого было сочинять проповеди, кроме зверей. Они занимались внутренней колонизацией Европы, не брезгуя физическим трудом, необходимым им для личного духовного совершенства[541]. Рубили деревья, вспахивали поля, строили новые обители. Успокоение, наставшее после окончания набегов, способствовало тому, что монахи искали уединения все дальше от городов и феодальных замков.

Представители новых орденов принципиально изменили монашескую жизнь. «В XIII в. начинается что-то наподобие “внутреннего Крестового похода”, основным средством которого стало проповедничество нищенствующих орденов. Это был поход против реальных ересей <…>, но также и непрерывная кампания в пользу покаяния, призыв ясно осознать факт смерти и посмертного суда и надлежащим образом изменить свою жизнь»[542]. Нищенствующие монахи стали странствующими проповедниками, настроенными на общение с людьми. Фактически они переняли методы проповедников-оппозиционеров, но поставили их на службу Церкви. А доминиканцы занялись еще и своеобразной научной работой, собирая для проповедей поучительные истории из жизни людей[543].

Необходимость вступить в конкурентную борьбу за идеи стала непосредственным мотивом деятельности Франциска Ассизского. «Много раз слышал он вальденсов, патаринов и альбигойцев, которые, направляясь в Рим, останавливались на Ассизских перекрестках и привлекали своими речами столько слушателей, сколько не собрали бы проповедники в церквях, ибо услышать священнослужителя, который с кафедры на пышном латинском языке разъясняет отрывок из Священного Писания, – это совсем не то, что услышать человека, бедняка, который говорил бы об Иисусе и о вечности прямо на улице, простыми жизненными словами»[544]. Францисканцы и доминиканцы бродили