Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

официальной церкви, выступающим в большом храме. Мог быть странствующим монахом, говорящим перед зеваками на городской площади, на перекрестке дорог или в доме своего сторонника. Мог быть даже каким-нибудь мирянином – образованным купцом, интересующимся высшими материями, или простолюдином, мало знающим, но фанатично верующим. Естественно, среди таких проповедников мог оказаться и еретик, сильно трансформирующий официальный церковный подход. Проповедники могли быть различны по взглядам, статусу и происхождению. Но одно для каждого из них было общим. Все они нуждались в слушателях и потому оказались связаны с городами. Причем чем больше был город по размеру, тем больше была вероятность успеха для проповедника.

Как и любой средневековый рынок – хлебный, мясной, рыбный, – рынок спасения душ нуждался в обширном торговом пространстве, где «продавцы» могли бы встретиться с таким большим количеством «покупателей» идей, которые в совокупности окупали бы трудозатраты проповедника. Необязательно в прямом смысле слова (хотя сбор средств имел значение). Но вне зависимости от поступавшего к нему количества денег каждый, кто выступал перед народом, стремился к тому, чтобы его слушало много людей и чтобы идеи широко распространялись в массах.

Духовные предприниматели

Немало проповедников бродило среди немецких крестьян уже в XI в.: Хаймерад, Зебальдус, Удальрих[519]. «Бродячие монахи выполняли функцию своего рода средств массовой коммуникации»[520]. Но собирать много слушателей по деревням было сложно. Требовалось ходить из одного села в другое, часто выступать перед небольшими группами, срывать голос и постоянно искать новый ночлег. По дороге проповедник подвергался опасности быть ограбленным или убитым, поскольку никакой системы охраны путников вне городских стен не имелось. И наконец, при проповедовании на селе «продавец идей» лишался такого механизма поддержки, как сарафанное радио. Если, скажем, жители одного села прониклись новыми идеями, они не могли их далеко распространить за пределы своей общины, поскольку не были тесно связаны с другими селами. В городе же все было по-другому. Проповедник мог для каждого выступления собирать значительно бóльшую аудиторию. Он мог читать не одну, а несколько проповедей на протяжении нескольких дней, не уходя из города и не рискуя жизнью на проселочных дорогах. А самое главное – в случае успеха на него начинало работать сарафанное радио. Слушатели передавали впечатления соседям и родственникам. Аудитория росла. Приходили новые люди. Проповедник становился популярен. А затем слухи о нем распространялись по другим городам, поскольку между торговыми центрами существовала коммерческая связь. Встречаясь на ярмарках и городских рынках, купцы могли рассказывать о впечатлениях, полученных от проповеди в своем родном городе, и в результате слух о них обгонял самого проповедника.

Помимо количественных различий, имелись между городом и деревней различия качественные. Широкие массы темных крестьян с момента ухода от язычества лишь формально вовлекались в сферу влияния церкви. Что творилось в голове у людей после крещения, мало интересовало священников. Скорее всего, там ничего не творилось. Деревенская жизнь не предполагала абстрактного мышления и была чужда активности, не связанной напрямую с проблемой выживания. Село оставалось традиционным в полном смысле этого слова. Оно ориентировалось на прошлое, на устоявшиеся образцы поведения. Другое дело – та ситуация, которая возникала по мере укрупнения городов, по мере концентрации населения и по мере того, как этому населению приходилось решать качественно иные социальные проблемы. Бюргеры, поставленные перед необходимостью решений, выходящих за пределы старых схем, вынуждены были размышлять рационально и самостоятельно формировать новые схемы, отвечающие вызовам эпохи. Разные слои горожан формировали, по выражению историка Павла Крылова, своего рода «духовных разночинцев»[521], откликавшихся на проповеди духовных предпринимателей и потому не любимых церковной элитой, ждавшей от паствы лишь внешнего благочестия.

В новых условиях город оказывался тем местом, где распространяются идеи. Он имел большой опыт самостоятельной (независимой от государства) жизни. По крайней мере в Италии, Нидерландах и Германии[522]. Развитие города, которое, как отмечалось, имело определяющее значение для делового и военного предпринимательства, было не менее важным и для предпринимательства духовного. Распространение идей нуждалось не только в большом пространстве, но и в больших интеллектуальных запросах, а потому по мере развития городов духовное предпринимательство стало активизироваться, порождая все новые яркие фигуры.

Первым примером активного духовного предпринимателя является Арнольд Брешианский, родившийся на рубеже XI–XII вв. Предложенные им идеи вряд ли могли бы формироваться в стенах монастыря, о чем свидетельствует печальная судьба его учителя Петра Абеляра. Философский труд Абеляра был сожжен. Арнольд же вместо того, чтобы обращаться к клирикам при помощи книги, обратился напрямую к бюргерам при помощи проповеди. Его протест «не мог не встретить одобрения со стороны городского сословия в ту пору, когда один только Бернар (Клервоский. – Д. Т.) основал в течение 36 лет 150 монастырей, так что мирянам земля стала тесна и хлеб скуден. Ясно, на чем основывалась популярность Арнольда. Восхищение красноречием <…>, преклонение перед строгим проповедником покаяния, ненависть к попам, этому “безполезнейшему бремени на земле”, все вместе привлекло к нему массу»[523][524].

Поначалу Арнольд выступал в родной Брешии, оспаривая там право духовенства на обладание собственностью и получая поддержку властей города, которые вели борьбу с епископом. Именно благодаря конфликту Церкви с бюргерством оказалось возможным оппозиционное духовное предпринимательство. Но, как справедливо отмечал Вебер, «должностная харизма вступает в неминуемое противоречие с любой пророческой, мистической и экстатической харизмой <…>. Не входящий в какой-либо штат носитель индивидуальной харизмы вызывает опасения и объявляется “еретиком” или “чародеем”»[525]. Арнольда объявили еретиком. Если бы он преподавал, как Абеляр, а не проповедовал, на сем его деятельность и закончилась бы. В парижской Сорбонне, куда Арнольд перебрался из Брешии, его деятельность пресекли. Тогда проповедник осел в Цюрихе, где получил поддержку богатых бюргеров[526], а затем скрывался в Германии. В 1140-х гг. он объявился в Риме. Там разгорелся конфликт между папой и городской общиной, что создало условия для проповедничества. Республиканский идеал Арнольда своевременно оказался предложен римлянам, желавшим отнять муниципальную власть у Святого престола. «Учение о бедности и чистоте нравов <…> приобрело Арнольду много сторонников; <…> Римский сенат, не колеблясь, примкнул к политической доктрине, которую развивал пламенный народный оратор»[527]. Причем, что характерно, делал он это на «мужицком языке» – испорченной латыни, дабы речи были понятны массам.

Отлучение от церкви не повлияло на деятельность Арнольда благодаря народной поддержке. Но когда папа решился на интердикт в отношении всего Вечного города, ситуация изменилась. Арнольд стал жертвой того, что было причиной его успеха. Вместо спасения душ римляне получили катастрофу. Перепуганные бюргеры возненавидели еретика, ставшего причиной