Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

по городам и селам, собирали милостыню, проповедовали. Например, Франциск лично мог обойти «в один день четыре селения со своим призывом к покаянию»[545]. Странствующие монахи стремились донести слово Господа до человека, а не просто совершить непонятный народу ритуал. Нищенствующие проповедники «торговали» идеями в городах, не имея поначалу никаких иных средств к существованию, и подобная деятельность оказалась, по-видимому, настолько эффективной, что Римский престол не стал бороться с низовой активностью духовных предпринимателей, а, напротив, их поддержал. Основатели орденов – Франциск и Доминик – были канонизированы. А их последователи смогли постепенно осесть в крупных городах, перестав странствовать и получив точки опоры для своей пропагандистской деятельности.

Темпы развития новых баз духовного предпринимательства были чрезвычайно высокими. Если цистерцианцы в первом столетии своего существования основали свыше 500 обителей, то францисканцы – более 1400[546]. Причем, в отличие от старых бенедиктинских и цистерцианских обителей, сторонившихся «городского шума», францисканские и доминиканские монастыри располагались непосредственно в городах[547]. Любопытно, что зачастую на противоположных концах, поскольку монахи-проповедники настороженно относились к конкурентам в борьбе за души людей[548].

Проповедничество и активное стремление привлекать бюргерство стали постоянной формой работы Церкви. По мнению Хёйзинги и Делюмо, велика была роль нищенствующих орденов в том, что размышления о смерти стали охватывать широкие слои населения[549]. Если рядовой обыватель сам не задумывался о бренности земной жизни и не обращал внимания на постоянные напоминания об этом в скульптуре и живописи храмов, проповедник вколачивал ему в голову суть проблемы простыми словами. При этом нищенствующие ордена стали особо активно работать с идеей чистилища, демонстрируя возможность спасения души умершего усилиями друзей и родственников, готовых молиться и платить денежки[550]. В общем, страх страхом, но если прислушаться к проповедям «знающих людей», то можно разобраться в том, как справиться с наступающим на нас ужасом. По мере роста городского населения францисканцы с доминиканцами охватывали своими проповедями все большее число людей. Например, францисканец брат Ришар, проповедовавший в Париже на кладбище Невинных, собирал ежедневно от 5000 до 6000 человек[551]. Когда он завершил свою последнюю проповедь, «все, и стар, и млад, возрыдали столь горько и жалостно, словно сошлись они предать земле друзей своих лучших и его самого вместе с ними»[552]. Доминиканец Винсент Феррье (Феррера) бродил в 1399–1419 гг. по Кастилии, Арагону, Каталонии, Ломбардии, югу Франции и добирался даже до Нормандии[553]. «В местах проповедей его вместе со свитой приходилось защищать деревянной оградой от напора желавших поцеловать ему руку или край одежды»[554]. А когда францисканец Оливье Майар проповедовал в Орлеане, на крыши соседних домов взбиралось столько народу, что кровельщик впоследствии представил счет за 64 дня ремонтных работ[555].

Но самого большего успеха достиг на немецких землях францисканец Бертольд Регенсбургский, проповедовавший в 1250–1270-х гг. от Эльзаса до Венгрии. Современники рассказывали, будто его проповеди привлекали десятки тысяч людей, которых невозможно было собрать ни в храмах, ни на площадях городов XIII в., а потому проповедь выносили в поля, где специально воздвигали деревянную башню, использовавшуюся в качестве кафедры[556]. Но эти поля были лишь местом для проповедования, тогда как в центре внимания находился «город с его пестрым торгово-ремесленным населением, с его развитыми денежными связями и новыми ценностями»[557]. Францисканский монах поднимал в своих выступлениях именно городские проблемы – высокие налоги и поборы, ростовщичество, деятельность нечестных торговцев и ремесленников, предлагающих покупателю всякую халтуру.

Город становился центром духовного предпринимательства не только как место сосредоточения ремесла, торговли и кредита, но и как место, где формировался новый тип религиозности, где возрастала степень самосознания личности. Городская знать, купцы, банкиры и ремесленники сами стали участвовать в духовной жизни, вместо того чтобы оставаться молчаливыми зрителями богослужения[558]. «Согласно представлениям, которые доминировали в раннее Средневековье, спасения души старались достигнуть прежде всего посредством выполнения сакральных ритуалов. <…> К XIII в. положение существенно изменилось: IV Латеранский собор (1215 г.) предписал каждому христианину ежегодную исповедь, – исповедь предполагала какие-то элементы самоанализа и самоуглубления»[559]. И Бертольд объяснял своим слушателям, что не может быть спасения без исповеди и душевного сокрушения: никакие паломничества не спасут душу, «если нет искреннего сокрушения»[560]. Он стимулировал бюргерство к размышлениям о спасении, а не просто к выполнению ритуала.

Город становился базой для переосмысления религии не только потому, что там было больше проповедников и больше интеллектуальной жизни, чем в деревне, но и потому, что сам городской образ жизни требовал иного подхода к вере – подхода, существенно отличающегося от аскетического образа жизни раннего христианства и даже от образа жизни бенедиктинских монахов. В новых условиях «спасение не требует ухода от мира, аскетизма и отказа от богатств, чинов и привилегий, – общество с его социальными установлениями утверждается, а не обесценивается»[561]. Душу теперь можно спасать без отрыва от предпринимательства, без расставания с собственностью и с доходами[562]. Можно самостоятельно молиться, читать и осмыслять священные тексты, объединяться в разнообразные братства. Можно использовать богатства для строительства личных часовен, для уединенного созерцания или общения с Богом в семейном кругу[563]. Если для нищего села этот переворот во взглядах был не столь актуален, то для богатого города его значение трудно переоценить. Если крестьянин с голодухи сам готов был уйти в монастырь, где имелся ежедневный паек, то горожанин ценил свой светский образ жизни и хотел спасать душу без излишнего радикализма. Не следует, конечно, идеализировать францисканцев и доминиканцев. Реальная практика работы стала со временем сильно отличаться от идеала. Нищенствующие ордена прониклись пороками Церкви. Тем не менее институционализация духовного предпринимательства позволила вере всерьез окрепнуть. Следующее непростое испытание Церковь претерпела уже в XV в., когда бюргерство стало подниматься после кризиса XIV столетия, связанного с чумой.

Как было отмечено выше, распространение духовного предпринимательства в значительной степени зависело от соотношения сил разных групп интересов. Там, где позиции Римского престола были сильнее, а бюргерство лояльнее к Церкви, вольномыслие плохо распространялось. Но там, где в городской среде копились разнообразные противоречия и бюргеры делились на противоборствующие группы, духовные предприниматели получали шанс увлечь за собой одну из сторон, настраивая ее против сложившегося положения дел. В числе таких расколотых городов к концу XIV столетия оказалась Прага.

Сегодня может показаться, будто Прага представляла собой славянскую окраину цивилизованной Европы, до которой доминирующие в Средние века тенденции должны были доходить медленно. Но на самом деле столица чешского королевства занимала ключевое