Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Василия Ключевского, «русское церковное общество признало себя единственным хранителем истинного благочестия, местное религиозное сознание было им признано мерилом христианской истины. <…> Как скоро русские православные умы встали на эту точку зрения, в них укрепилась мысль, что русская поместная церковь обладает всей полнотой христианского вселенского сознания, что русское церковное общество уже восприняло все, что нужно для спасения верующего, и ему нечему больше учиться, нечего и не у кого больше заимствовать в делах веры, а остается только бережно хранить воспринятое сокровище»[422].

Подобный консервативный подход к заимствованию зарубежных знаний и институтов стал одним из важнейших факторов отставания России. В XVI в. обвинители Максима Грека говорили ему: «Ты хвалишься еллинскими и жидовскими мудрованиями, волшебными хитростями и чернокнижными волхованиями; а все это противно христианскому житию и закону, и не подобает христианину вдаваться в подобное мудрование»[423]. В XVII в. подобное наставление помещалось уже в школьных прописях: «Братия, не высокоумствуйте! Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех»[424]. А один московский книжник раскрывал «главную проблему» Запада, сводившуюся к тому, что в немецких странах «кождо своя мудрствоваху яко же хотяху»[425]. В связи с этим «отечественные “мудроборцы” кричали, что если в Москве станут изучать латинский язык, то она станет добычей иезуитов, призывали “угасить малую искру латинского учения”, иначе “пламень западного зломысленного мудрствования… попалит… православия восточного истину”»[426]. «Учится у киевлян Федор Ртищев греческой грамоте, – поговаривали в Москве, – а в той грамоте и еретичество есть. <…> Кто по латыни научится, тот с правого пути совратится»[427]. Подозревали в ереси даже одного из ближайших к царю бояр – Бориса Морозова, который «киевлян начал жаловать»[428]. И вот выходило, что в то время, как всякие свободные мудрствования и «высокоумствие» в «немецких странах» прокладывали дорогу научной революции XVII в., ставшей важным условием модернизации, консерватизм на Руси тормозил интерес к новым идеям. Просвещение оставалось смертельно опасным делом. Просветитель Симеон Полоцкий был посмертно объявлен «латинствующим еретиком», а его ученика Сильвестра Медведева казнили по требованию патриарха Иоакима[429]. Американский историк Джеймс Биллингтон сравнил Московское государство XVII в. со старым домом, комнаты которого загромождены огромным количеством предметов, оставшихся от прошлых веков. «Чем настойчивее апостолы перемен и рационализма стучались в дверь, тем с большим упорством нечесаные и немытые обитатели дома все глубже заползали в дорогой их сердцу мир иллюзий»[430]. Говоря о «немытых» консерваторах, ученый явно перегнул палку – на Руси они часто любят баню и даже купание в проруби, – но в том, что им не хочется при этом погружаться в действительность, Биллингтон прав. Церковь, подкапываясь под иностранцев, не желала видеть даже тех проблем, которые отчетливо видело государство.

На церковном соборе 1652 г. полковника Лесли обвиняли в том, что он с другими офицерами для развлечения стреляет по крестам на церкви, а его жена сожгла в печи икону и заставляла русских в пост есть собачье мясо. Новый патриарх Никон стремился изолировать русских от «еретиков» и добился того, чтобы иностранцы жили в отдельной слободе Кокуе, а не в Москве, где могли смущать и развращать православных людей[431]. Лютеранский и кальвинистский храмы в столице были снесены[432]. Но «наезды» на иностранных наемников не прекратились даже после их отселения. Патриарх Иоаким, по словам генерала Патрика Гордона, «поносил меня и говорил, что русское оружие не может преуспеть или чего-либо достичь, ибо, по его словам, “еретик имеет под своей командой лучших людей в нашей державе”»[433]. Патриарх считал небесное заступничество христианских святых важнейшим фактором военных побед, а иноземные офицеры были, с его точки зрения, подобного покровительства лишены[434]. Подобные взгляды имели многие церковники, призывавшие в 1698 г. изгнать иностранцев, чтобы не допустить «совершенного падения православного закона»[435]. И неудивительно, что солдаты реагировали на подобную агитацию. Швед Поммеринг доносил в Стокгольм, что две тысячи московских дворян рейтар не хотят позволить собой командовать немцам, называя их некрещеными[436].

Во времена царевны Софьи появилось «Слово на латинов и лютеров», автор которого выступал против всякого проникновения западного христианства в Россию[437]. Вообще лютеране, хоть и враждовавшие на Западе с «латинами», со временем становились для русских мыслителей все более неприемлемыми. «А люторы, я не вем, с коего разума называются евангеликами. Они живут скотски, а не евангельски, мясо ядят яко безсловесный скот, или яко безграмотная мордва. Им не то что таким высоким названием себя нарицати, но и человеками не весма пристойно им нарицати себя, но токмо прилично и свойственно нарицати себя свиньею, и житие свое нарицать свинским, а не евангельским»[438].

Конечно, позиция Церкви могла меняться в зависимости от того, чувствовала ли она угрозу своему положению. Максим Грек был обвинен (и эту «вину» признал) за то, в частности, что попытался выяснить, почему русских митрополитов ставили в обход константинопольского патриарха, пренебрегая старинным обычаем, и существует ли на самом деле грамота, позволяющая «поставляти вольно своими епископами на Руси»[439]. Хорват Юрий Крижанич, приехавший с амбициозной миссионерской целью вовлечь Московское государство в унию с папским Римом ради войны с Турцией, был через год с небольшим отправлен в тобольскую ссылку. А вот Симеон Полоцкий, не имевший политических планов в отношении Церкви, тихо занимался просвещением под покровительством царя[440]. Впрочем, подобную деятельность скорее терпели до поры до времени, чем поощряли.

Церковь с опасением относилась к любым приходящим с Запада через Польшу, Литву и Украину новшествам даже в иконописи[441]. «Пишут они Спасов Образ Эммануила, – возмущался протопоп Аввакум работами новых мастеров, – лицо одутловато, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, также и у ног бедра толстые, и весь яко немчин, брюхат и толст учинен, только что сабли на бедре не написано»[442]. Не все так образно выражались, конечно, как Аввакум, но многие предпочитали жестко придерживаться традиции в изобразительном искусстве, а Никон даже топтал неправильные иконы. И в представлениях Церкви об устройстве мира дело обстояло похожим образом. В частности, киевлянин Лаврентий Зизаний подвергся сильным нареканиям за то, что ввел названия «животных зверей» (знаки Зодиака) для обозначения созвездий. Звезды движутся не зверьми, а ангелами Божьими, возражали москвичи[443]. Ну и вообще заниматься «философией», по мнению «мыслящей» московской публики XVII в., значило «мерять аршинами хвосты звезд».