Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Существует также интересная теория, объясняющая возникновение крепостного права фискальными задачами государства, потребностью несения тягла. Казне проще было собирать налоги с крестьянина, зафиксированного на одном месте, чем с постоянно перемещающегося[400]. Более того, известны случаи, когда беглецы жили в «пустых деревнях», а не на тяглых землях, и вообще уходили тем самым из-под обложения. В связи с этим историк Владимир Аракчеев подчеркивает, что запрет на крестьянские переходы осуществлялся в интересах фиска и местных тяглых общин. Даже в тех случаях, когда проблемы возникали с черносошными крестьянами и интересы помещиков не затрагивались, государство стремилось вернуть тяглецов на место[401]. Думается, у нас все же нет оснований однозначно говорить о том, что крепостное право вводилось либо ради помещика, либо ради тягла. Исторических материалов для столь жестких выводов недостаточно. Оставляя на откуп историкам конкретную хронологию вопроса, которая для целей данной книги не слишком важна, я хочу подчеркнуть, что решение обеих задач в совокупности обеспечивало именно укрепление армии. Ведь у государства XVI–XVII столетий, в отличие от государства XX–XXI столетий, не существовало потребности в финансировании социальной или региональной политики. Только военной. И помещики, и фиск, и тяглые общины были заинтересованы в закрепощении, а потому, скорее всего, сотрудничали в этом деле.

Если формирование помещичьей армии в целом было похоже на то, что происходило в Османской империи, то закрепощение имело прямо под боком иной образец – польский. Введение «рабства» не было чисто российским культурным феноменом. На территориях Центральной и Восточной Европы оно утвердилось даже раньше, чем у нас. Например, в Венгрии «вывод» крестьян богатыми «латифундистами» с земель мелкого и среднего дворянства начали запрещать уже в середине XV в., поскольку эти дворяне составляли значительную часть армии и государство было заинтересовано в отстаивании их интересов[402]. В конце XV – начале XVI в. окончательное закрепощение крестьян произошло в Чехии, Польше и Венгрии[403]. Причем в Польше, по оценке иезуита Петра Скарги, крепостничество было весьма жестоким[404]. В Бранденбурге и Пруссии механизм оказался иным по форме, но схожим по содержанию. В 1653 г. великий курфюрст Фридрих Вильгельм привязал крестьян к земле в обмен на то, что юнкеры в ландтаге утвердили налоги для армии. Причем в Пруссии, как и в России, крепостных можно было продавать без земли[405]. Конкретные мотивы монарха при утверждении крепостного права могли быть разными: непосредственная необходимость создания поместной армии (Московия), потребность в компромиссе с помещиками ради решения фискальных задач (Пруссия) или даже фактическое подчинение государства шляхте (Польша). Но в любом случае интересы дворянства выходили в Центральной и Восточной Европе на первый план. И эти интересы сводились к формированию «рабства». Крепостничество как институт осталось в этом регионе надолго, поскольку права, предоставленные влиятельной группе, в дальнейшем уже непросто отобрать, даже если для интересов государства они уже не нужны. В Австро-Венгрии и Пруссии (в том числе на польских землях после раздела Речи Посполитой) оно было ликвидировано, соответственно, в конце XVIII и начале XIX в. В России же это произошло несколько позже – в 1861 г.[406]

Глядя в прошлое из XXI в., мы расцениваем крепостничество как фактор, серьезно затормозивший развитие нашей страны. Возникает даже соблазн назвать его печальной особенностью России. Мол, несмотря на очевидные преимущества свобод, русский народ, склонный по природе своей к рабству, впал в крепостное состояние и даже не особо противился ему. Однако подобный подход к истории представляет собой явный анахронизм. Построение поместной армии и крепостничество в представлениях людей XVI–XVII вв. представляли собой рациональный отклик на вызов со стороны богатой Западной Европы, способной выстроить эффективную наемную армию. Ни с какой склонностью к рабству, оставшейся нам, как полагали в свое время Карамзин и Костомаров, в наследство от монголов, это не связано. При изобилии земельных ресурсов и дефиците денежных выстроить армию иным способом было бы трудно. Никто не знал тогда, что этот рациональный подход к решению военной проблемы спустя пару столетий станет тормозом для нормальной модернизации России. Но если бы даже подобные гениальные прозрения могли посетить кого-то из московских государственных деятелей XVI–XVII вв., они, естественно, никак не могли бы повлиять на развитие страны, которая (как и любая другая) оптимизировала свои институты в расчете лишь на краткосрочную перспективу. То, что произошло тогда с Россией, можно назвать ловушкой модернизации. Когда мышка устремляется в мышеловку, она поступает рационально, обнаруживая приятную перспективу в виде кусочка сыра и не подозревая о скрытой за приманкой западне. Точно так же ведет себя страна, попадающая в ловушку модернизации. Она выбирает рациональный путь развития, исходя из краткосрочных перспектив, а когда через много лет обнаруживается, что выбранный в прошлом вариант тормозит развитие, сделать разумный поворот уже трудно из-за сложившейся за долгие годы системы интересов. Мощные силы, получающие выгоду от избранного в прошлом пути, по понятной причине препятствуют повороту. И эти действия опять-таки носят исключительно рациональный характер. Они определяются не национальной культурой, а доминированием определенных групп интересов.

Таким образом, зависимость от исторического пути является важной причиной, определяющей судьбу России. И в этом состоянии у нас есть много товарищей по несчастью – тех стран, которые по разным причинам оказались в печальной зависимости от своего исторического пути (и от встретившихся на нем ловушек модернизации), несмотря на очевидную принадлежность к успешной и динамичной европейской, христианской культуре[407]. «Почему же Венеция или Россия не стали Англией?» – задавался вопросом Чарльз Тилли и тут же давал на него ответ: «Они не могли освободиться от власти прошлого, от прошлой истории. <…> Россия создала государство, которое возглавлял самодержец, полностью зависящий от поддержки землевладельцев, собственные интересы которых состояли в том, чтобы удерживать крестьянский труд и продукты этого труда»[408]. Подчеркнем, что Тилли ставит во главу угла не культуру, а влияние групп интересов, и это совершенно верно. Сменить культуру крайне тяжело. Она укореняется в иррациональных представлениях о жизни. Она передается из поколения в поколение как система верований, традиций, привычек. Но сменить систему институтов, основанную на доминировании определенных групп, гораздо проще. Когда выгоды модернизации начинают перевешивать выгоды, извлекаемые отдельными группами из сохранения сложившегося положения дел, система интересов трансформируется. Начинают доминировать иные группы – реформаторские. И в этот момент зависимость от исторического пути перестает тормозить развитие.

Интерлюдия 2.

Загадочное преображение святого Франциска