Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

— Я сейчас же дам указание.

— Дай сынок, дай. Поначалу я погорячился и назвал их имена. Вот что еще… Я против арестов. Собака не залает, потеряв голову. Тебе ясно? Не хочу стелить ковры под ноги Мусы, Шамси и прочих, чтоб им легко шагалось. Возьмись-ка, Али Мардан, за дело. Пообещай Нариманову и Мешади денег, пусть они отделятся, потихоньку отойдут от этих социалистов. Передай, что я согласен на многое. Или, может, есть смысл подождать, пока Хойские с турками возьмут Баку? В любом случае надо выиграть время. Сможешь?

— Постараюсь, мой благодетель.

* * *

Часов в двенадцать к Исламбеку заглянул Ширвани.

— Иду в редакцию. Хочу предложить цикл новых стихов.

Исламбек представил Ширвани Образцовой.

— Познакомьтесь, Анна. Это мой друг — поэт Ширвани. Вам приходилось читать его стихи в переводах?

— О, да. Если не ошибаюсь, последний раз на страницах «Кавказского телеграфа». Такие нежные и глубокие стихи.

Исламбек дружески обнял поэта.

— Не думал, что ты так популярен.

— Какая там популярность. Просто попались под настроение и запомнились. Взгляни. То, что красным, вычеркнуто.

— У тебя тут сам черт ногу сломит. Ну-ка, Ислам, покажи. — На одной из страниц было приписано: «Просим передать, что все в порядке».

Образцова попросила:

— Исламбек! Прочтите что-нибудь. Мне не приходилось встречать живого поэта. Вы не против, господин Ширвани?

— Я буду польщен.

Исламбек слегка поклонился и прочел:

Мне страшно умереть

И жить так страшно!

Круговорот свершился

Непонятный…

Как не заметил я,

Что речка вдруг превратилась

В бурный океан,

Который на гребне

Иль вознесет меня

Или утопит в бредовой мгле!

Образцова просияла:

— Вы талант, господин Ширвани. Как это точно — «Мне страшно умереть и жить так страшно».

Ширвани вытащил часы, щелкнул крышкой и покачал головой.

— Ай-яй-яй! Я должен бежать на рандеву с редактором. Рад был с вами познакомиться! Надеюсь, мы еще встретимся.

Образцова улыбнулась.

— Все зависит от господина прапорщика.

— Ну, тогда все будет в порядке.

Когда он ушел, Образцова сказала задумчиво:

— Насколько сложен внутренний мир этого человека. Да, чуть не забыла. Вот приказы. Можно отдавать на подпись. Вы зайдете или лучше мне?

— Я видел в каком настроении приехал Соколовский, поэтому не хочу подставлять вас под удар.

— Вот уж пустяки. Ну, ладно, идите. Рыцарь!

Соколовский сидел в кресле градоначальника. Он внимательно посмотрел на прапорщика, потом перевел взгляд на Смирнова. Тот откашлялся, тронул усы, спросил, глядя в сторону:

— Господин Карабаглы, вы хорошо знаете Подшибякина?

— Нет. С ним больше знаком мой отец.

— А кто рекомендовал вас помимо отца?

— Топчибашев.

— А, прихлебатель Тагиева. Так-с. Значит вы с этой стороны к нам попали. Ну, это уже лучше.

Угрюмо молчавший генерал спросил:

— Когда вы передавали список Бурову, рядом никого не было?

— Пожалуй, нет. — Исламбек задумался. — Разве что Образцова.

Генерал покачал головой.

— А может вы где-то проговорились об этой акции с большевиками?

— Это исключено, ваше превосходительство! — Я солдат.

Наступило молчание. Исламбек лихорадочно перебирал в памяти все, что могло его выдать.

— Понимаете, по всем адресам Бурова встретили рабочие пикеты. А у дома Шаумяна его узнали и намяли бока. Да еще как намяли. Хорошо не убили…

Соколовский немного оттаял и смотрел на Исламбека уже не так подозрительно.

— Зато Лалаев молодец. Пока рабочие охраняли своих вождей, он на Бибиэйбатских промыслах поработал.

Градоначальник поморщился и потер виски.

— По-моему, он опять перестарался. Зачем нужно было убивать Салаева? Этого профсоюзника. Бьем из пушки по воробьям. А вы, голубчик, оставьте папку и идите. Приказы я потом передам…

* * *

Кончалось сухое, знойное лето. Тоскливо завывая, ветер рвал деревья, трепал порыжелый кустарник. Пыль забивалась в рот и уши. Солнце словно провалилось в тартарары, бросая на землю оранжево-черные отблески. Было сумрачно и неуютно.

Ничего не замечая, Исламбек стоял у могилы Багиры. Чуть поодаль ждали Эмилия и Ширвани. Ветер терзал шляпу Эмилии, срывал плащ, осыпал песком черный сюртук поэта.

В этот день с утра они поехали к матери Багиры. Это было жутко. Сухонькая, белая, как лунь, старушка смотрела на них застывшим взглядом. Она сидела на подстилке в самом темном углу комнаты. Она боялась света, боялась громкого голоса, шума улицы.

Чемберекендское кладбище, как и весь мир, делилось на две части: для бедных и для богатых. С одной стороны — склепы, зеленые кущи, глыбы мрамора, чугунные ограды и белая стена. За ней — редкая трава, осколки камней, маленькие надгробья. Исламбек с трудом нашел место. Вместе с Ширвани они прикатили камень, чтобы потом поставить памятник.

Потом они ушли. Ветер выл, бросал им вслед сорванную листву, мелкие острые камешки. Тяжело и густо пахло нефтью.

Глава XII. Забастовка

Все они были потрясены. Ширвани — особенно. Всю неделю он не выходил из своего кабинета. Утром и вечером старый Али Гулу приносил ему что-нибудь поесть.

Он знал, что не успокоится, пока не поймет смысл того, что произошло. Но для него, поэта, понять — значило выразить в словах. Теперь он понимал, как наивны были его прежние стихи, сверкающие ожерелья слов, идущие от Хайяма. Своего лица у него все еще не было, хотя за последние месяцы он начал что-то понимать.

Он привык мыслить образами. Однако Багира и Марджан-хала были для него не просто образами. Он никогда не видел Багиру, только однажды — ее мать. Но ему казалось, что он знал их всегда. В собственные его ощущения странным образом вплелись чувства Исламбека — не только то, что тот рассказывал (рассказывал он сухо и скупо), но и то, что угадывал Ширвани. Эта личная трагедия Карабаглы была и трагедией мира. Мира разъятого, ослепленного борьбой страстей и жадно ищущего выхода. Зло должно быть уничтожено навсегда, чтобы не было на земле беззащитных и обездоленных, чтобы ни один человек не мог распоряжаться судьбой других. Ширвани забывался коротким сном, и тогда виделось золотое солнце в вечных волнах океана, дети — в голубом и розовом, устремление в небо здания, сияющие глаза женщин.

Он просыпался бодрый и отдохнувший. Клал перед собой стопку белой бумаги и каллиграфически четко выписывал первые слова. А потом краски высыхали, бумага становилась серой и скучной от зачеркнутых, написанных и снова зачеркнутых слов.

Почему-то первым слушателем он выбрал Эмилию. Может быть потому, что она не знала языка и слушала не стихи, а только его перевод. Он видел, что она потрясена. Это значило многое или ничего не значило — он ведь был профессионалом и не обольщался.