Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

Я не могу молчать!

Иначе разорвется

                          сердце поэта…

А вместе с сердцем мир,

В котором места нет

Лишь правде…

Эй, плутократы!

Слышите?!

                Надвигается буря!

Это дыхание миллионов

Слитое воедино!

А грохот,

             что ближе и ближе?

Это шаг миллионов ног

В едином движенья.

Руку, брат безымянный,

Руку — сестра.

Молот труда вознесем мы

Над шаром земным.

Пусть шатаются стены

Извечных устоев.

Мы обрушим удар

На змеиные гнезда

Коварства и зла,

Цитадели обрушим

Оскаленной алчности —

                                 навсегда!

Да здравствует свобода!

Для всех народов.

Пусть улыбнется солнце

И тогда

Вздохнет широкой грудью

Обновленная земля!

Нам хватит слез!

Пусть розами цветут улыбки,

Пусть звонкий детский смех

Нас будит но утрам

И труд — свободный, вдохновенный

Нас вознесет

Во всей вселенной.

Эмилия тоже была осторожна в оценках. Ей нравится. Насколько она знает, на Востоке так раньше не писали. Но она не критик, а к тому же не знает языка.

— Знаете, Ширвани, поэму надо показать Нариманову или Азизбекову. Пусть они прочтут ее в подлиннике и посоветуют, что с ней делать. Поезжайте прямо сейчас и не задерживайтесь. Я буду волноваться. По-моему, стихи очень актуальны именно сейчас… Скажу одно: вы добрый человек, Алигейдарбек.

Ширвани поцеловал руку Эмилии, быстро оделся и поехал к Нариманову в больницу.

Он нашел доктора в комитете «Гуммет». Там же были Шаумян, Азизбеков и Джапаридзе. Нариманов дружески пожал Ширвани руку и пригласил сесть.

— Не стану занимать вас светскими разговорами. Вижу, что пришли вы по делу. Сейчас попрошу, чтобы нам принесли чай, а потом мы вас выслушаем. Вы со всеми знакомы? Хорошо. Катя, — попросил он заглянувшую в кабинет девушку, — пожалуйста, устройте нам чай.

Девушка быстро и бесшумно внесла стаканы, чайник на подставке; блюдечко с мелко наколотым сахаром, разлила чай.

Теперь все смотрели на него, ждали. Ширвани побледнел, схватил ртом воздух. Сказал чужим, ломким голосом:

— Извините, я прочту стихи.

Одно право народу дано.

До одури верить в аллаха.

На рассвете — намаз!

На закате — намаз!

Вместо хлеба — намаз!

Покорность, покорность

Поможет аллах.

Стыл чай в стаканах. Ширвани дочитал поэму до конца и глухо замолчал. Решалась судьба Ширвани — поэта. По-старому писать он уже не мог, а по-новому… Может быть, тоже не мог…

Первым нарушил молчание Азизбеков.

— В поэме много личного. Мне кажется, это только усиливает впечатление, делает ее по-настоящему достоверной, глубокой и, конечно, национальной.

Шаумян его поддержал.

— Вы не искали легких решений… товарищ Ширвани. Все это выстрадано. Я думаю, что поэму надо перевести на русский язык и опубликовать в наших изданиях. С предисловием и комментариями доктора Нариманова.

— Поддерживаю, — коротко сказал Нариманов.

Алигейдарбек плохо помнил, что было дальше. Он вышел, увидел пустой фаэтон, вскочил.

— В «Царство цветов».

В магазине Ширвани выбрал букет алых роз для Эмилии и три бело-красных гвоздики — в свой кабинет. Потом он зашел в магазин, взял шампанское и конфеты, назвал свой адрес…

Проводив его, Нариманов вернулся и сел к столу.

— Как быстро он вырос. И растет. Непрерывно.

— А если попросить его выступить перед рабочими во время стачки? Читает он прекрасно. — Джапаридзе взглянул на Шаумяна. — И вообще неплохо бы нам продумать, чем поддержать дух рабочих в эти тяжелые дни. У нас есть певцы, музыканты, поэты. Как вы?

Шаумян улыбнулся.

— Дело. Доверим эту работу Аслану.

— Вот ему-то как раз нельзя. У него задание.

— Тогда Кате. Нариман, как у нас с медикаментами, продовольствием, деньгами?

— Не очень блестяще. Все-таки не вовремя мы затеяли стачку. Надо бы хоть чуть повременить. Откровенно говоря, и особой пользы — разве что моральной — я от нее не предвижу.

— По сути так, — Шаумян сжал кулаки. — Но учти: народ доведен до накала всей этой игрой вокруг колдоговора. Взрыв все равно неизбежен. Отстраниться? Могут быть большие жертвы. Уж лучше организованная стачка. Моральная победа? По-моему, это совсем немало.

— Ты, разумеется, прав, Степан Георгиевич. Но придется нам туго. То немногое, что нам удалось собрать, надо еще успеть распределить по предприятиям.

Шаумян придвинул к себе бумагу.

— Попробуем предусмотреть все, что может нам угрожать в эти дни. Я предлагаю распределить членов бакинского комитета по районам, а общий контроль поручить Джапаридзе, как председателю стачкома. Как ты, Алеша?

— Согласен! Но при штабе стачкома необходима оперативная группа. Вооруженная, готовая к любым неожиданностям.

— Это помимо вооруженных групп на местах? — уточнил Азизбеков. — Может, и есть резон. Будет у нас что-то вроде резерва.

В дверь постучались. Вошли Тер-Габриэлян и Мамедъяров. Сели к столу. Мамедъяров пощупал чайник.

— Вай! Я обрадовался. Думал нас здесь горячим чаем напоят.

Нариманов кивнул и попросил Катю заменить чай.

— Ну что? Какие новости? — нетерпеливо спросил Джапаридзе.

Тер-Габриэлян бросил в рот кусочек сахара и блаженно грел руки, обхватив горячий стакан.

— Ветрище сорвался с моря — ужас! А днем солнышко грело. Ничего не скажешь, сентябрь.

Мамедъяров со смаком выпил чай, обтер лицо платком.

— Не морочь людям голову, Саак! Рассказывай.

— Ладно, ладно! Раз в жизни человека потянуло на лирику, так они… — Саак посерьезнел. — Записка от Исламбека. Сообщает, что Соколовский и националисты уже получили сведения о готовящейся стачке. Формируются отряды боевиков общим составом до двух тысяч человек, вооруженных маузерами, обрезами и гранатами… Им разрешены любые акции, вплоть до открытого террора. Во главе поставлены Степка Лалаев и «рябой кочи», о котором у Исламбека есть дополнительные сведения. Для срыва забастовки подбирают штрейкбрехеров.

Шаумян потер переносицу, сказал печально:

— Вот тебе и моральная победа…

Порыв ветра распахнул окно. В сумерках казалось, что деревья колышутся в каком-то колдовском танце. Дробно стучали по крыше камешки.

Работа продолжалась. Всех членов бюро городского комитета раскрепили по районам:

Балахано-Сабунчинский — Фиолетов, Юсиф-заде, Сардаров.

Баилово-Биби-Эйбатский — Джапаридзе, Мамедъяров, Басин.

Черно-Белогородский — Тер-Габриэлян, Анашкин, Исрафилбеков.

Фабрика Тагиева — Алиев, Эфендиев, Долинская.

Бинагады-Шубанинский — Везиров, Буният-заде, Зевин.

Порт, пристань, мех. мастерские — Мусабеков, Микоян, Нанейшвили.

Бакинский нефтепромышленный — Азизбеков, Нариманов.

Начало забастовки было назначено на 27 сентября, в восемь утра.

Катя устала носить чайники с кипятком. Она давно кончила печатать и смотрела в окно. Ветер неожиданно утих. Черное бархатное небо было унизано крупными серебристыми звездами. Расходились поздно.

Уже направляясь к двери, Джапаридзе вспомнил:

— Слушай, Саак. Что это у Исламбека за дополнительные сведения о «рябом кочи»?

— Рябой кочи — неизвестно откуда