Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

Эсеры затопали, заулюлюкали, послышались реплики. Джапаридзе глянул в их сторону.

— Может, разрешите продолжить?

На сцену выскочил грузный Григорий Айолло. Придерживая одной рукой пенсне и воздев вторую кверху, он срывающимся от бешенства голосом завопил в зал:

— Господа депутаты! Извините — товарищи! От имени трех партий делаю заявление. Этими вопросами никто не уполномочивал заниматься большевиков. Чувствую, что сегодня, сейчас, они, — он ткнул пальцем в сторону Джапаридзе, — попытаются совершить акт морально-политического насилия над нами. Я предлагаю покинуть зал всем членам этих партий и другим солидаризирующимся.

Скрипят скамейки. Противники собираются подчеркнуто медленно — надевают шляпы, закуривают, топчутся на месте. Уходит часть меньшевиков, представители военных, несколько дашнаков, кадеты и эсеры. Группа левых эсеров во главе с Везировым осталась.

Джапаридзе дождался тишины, с усмешкой кивнул вслед ушедшим.

— Бывало, и нередко, что наши предложения отвергались. Однако мы не уходили и не срывали заседаний Совета, избегали раскола среди рабочих и солдат. Мы думали, что так поступят и оборонцы. Но они не только отказались от совместной работы, но и провоцируют раскол. Это уже преступление! И все-таки, я уверен, рабочие и солдаты не пойдут за ними. Вот вам факт: восемьдесят четыре товарища — рабочие из группы социалистов-революционеров интернационалистов — остались с нами.

Вспыхнули аплодисменты.

— Разрешите слово?

По проходу шел крупный мужчина с резкими чертами лица. Это был Везиров, лидер левых эсеров, давний союзник большевиков.

— Ушли в тяжелый момент? Значит сами сложили полномочия депутатов. Мы, интернационалисты, всегда выступали в блоке с большевиками. Потому что считаем большевиков настоящими борцами за рабочее дело.

Среди мусаватистов поднялся некто в круглой овчинной папахе. Оперевшись на плечо соседа, вскочил на скамейку.

— Эй, продажная тварь! За сколько купили тебя вместе с твоей липовой партией? А еще считаешь себя мусульманином… — Он картинно согнул левую ногу, одной рукой уперся в пояс, второй расстегнул кобуру маузера. — Нужно говорить о нашем мусульманском государстве, а ты о чем? Хватит жить по чужой указке, какой бы длинной она ли была. Понял? А то пули не пожалеем.

— Заткнись, петух! — крикнул кто-то из интернационалистов. — Знаем, с чего голоса кукарекаешь. Уж не главного ли индюка речи?

Вскочил, скрипнув зубами, Мамед Эмин Расул-заде. За ним поднялись остальные мусаватисты В руках у многих уже тяжелело оружие.

Поднялись и левые. Тяжело ступая, в зал сошел Везиров, за ним Джапаридзе. Придвинулись рабочие и солдаты. Везиров подошел прямо к Расул-заде.

— Ты для кого хотел революции? Для себя и еще для этого рябого болтуна? Ты же кричал об освобождении народа. И как ты его освобождаешь? Тайно формируя мусульманские полки! Для чего? И на чьи деньги? На собственные, которых у тебя никогда не было, или на деньги Тагиева и Нагиева?

Расул-заде, чувствуя неприязнь зала, развел руками.

— Нам не понять друг друга. Мы хотим самоопределения и не потерпим вмешательства большевиков, которые толкают вас, как доверчивых овец, в пасть волку.

Он решительно отстранил Везирова и пошел к выходу. За ним, оглядываясь, вышли остальные. Хлопнула дверь. Стало тихо. Джапаридзе спокойно пожал руку Везирову и вернулся на место.

На трибуну поднялся прапорщик Авакян, представитель бакинского гарнизона. Он слегка заикался.

— Я… я… бб-буду краток. Хочу нап-помнить конференции нашу резолюцию. Необходима срочная чистка командного состава, надежная охрана оруж-жейных с-складов и арсенала. И как можно с-скорее.

Его поддержали.

— Правильно говоришь, Авакян!

— Исчезает оружие, мы не знаем куда…

— Генерал темнит!

От фракции большевиков выступал Мешади Азизбеков.

— Генерал как раз не темнит, а действует почти открыто. На сегодняшнем заседании надо решить вопрос о власти. Прежде всего упразднить исполком общественных организаций — это государство в государстве. Для начала хотя бы лишить его политической власти. Пусть занимается хозяйственными делами.

Далее. Наша фракция полагает, что все вооруженные силы должны быть под контролем Совета. Никакое передвижение войск без согласия исполкома недопустимо. Чтобы осуществлять контроль, нам необходимы комиссары в воинских частях, в солдатских комитетах. То же самое с градоначальством, милицией…

— Особая трудность — снабжение продовольствием. В этом плане мы переживаем исключительно серьезный период. Возможны голодные бунты… Могут возникнуть затруднения и с деньгами. Следовательно, в банках мы тоже должны иметь своих комиссаров. Считаю, он помолчал, — что нам нельзя ограничиваться полумерами. В данной обстановке это было бы равносильно поражению. Мародерам и спекулянтам надо дать почувствовать твердую руку новой власти. И прежде всего ограничить цены на хлеб. — В зале зааплодировали. — И вообще, что происходит? К примеру, председатель губернского продкомитета заявил, что если к ним направят представителя из числа товарищей социал-революционеров или социал-демократов, то он их пошлет… туда-то и туда-то! Так вот, при таких порядках мы действительно окажемся по всем тем адресам, куда намерен послать нас председатель продкома…

Зал хохотал. Смеялись и депутаты, и сочувствующие, и даже работники театра, заглядывающие в двери.

— Если мы позволим с нами не считаться, вряд ли у нас что-то получится. Органы, ведающие продовольствием, нужно обновить. Уверен, мы всегда найдем пятьдесят-сто вагонов, груженных предметами первой необходимости, застрявшие на железной дороге. Продком должен о них знать, но почему-то знать не желает! До переворота Петроград и Москва испытывали острую нужду в хлебе. Они не получали даже нашего фунта. У них было три восьмых, даже четверть фунта…

Кто-то из зала крикнул:

— Неправда!

Азизбеков усмехнулся и тронул бородку.

— Надо читать газеты и не только колонку происшествий, — в зале опять засмеялись. — Случалось, и четверти фунта не было. Проверили готовые к отправке вагоны. Там — под видом бумаги, металлов, тряпок — нашли хлеб, муку, крупы… Так-то!

Проект резолюции читал Шаумян.

— …поставить задачу расширения власти Совета вплоть до передачи всей ее полноты в руки Совдепа. Расширенный совет высказывается за то, чтобы в случае контрреволюционных выступлений в бакинском районе или обострения положения в Баку, Совет объявил себя единственной властью.

Резолюция была принята большинством в двести восемьдесят восемь голосов. Против — семьдесят восемь. Двадцать один — воздержался.

Так закончилось это историческое заседание 31 октября 1917 года.

* * *

Последние дни декабря 1917 года были особенно тяжелыми. Лютый мороз сковал Петроград ледяными путами. Люди мерзли и на улицах, и в домах — не хватало топлива, электроэнергии, продуктов. Снежные завалы перегородили улицы. Казалось, город придавлен жутким и темным небом. Все ополчилось против молодой Советской власти — голод, холод, враги. Нужно было защищать революцию.

Декретом Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия — орган, которому суждено было стать карающим мечом республики.

Лампа тускло освещала большой стол, заваленный книгами, исписанной бумагой, папками. Дзержинский еще раз перелистал досье на