Родовой быт славянских князей - Дмитрий Александрович Боровков

поймем многое в русской истории, чего до сих пор не понимаем. Первые времена ее потеряют тогда таинственное, но обманчивое обаяние, которое придал им Карамзин. Теперь исследователя русской старины как-то невольно влечет в туманную даль прошедшего, и чем дальше, тем кажется она привлекательнее. Хочется узнать обстоятельно не только, что было во времена Рюрика, но даже до Рюрика. В эти отдаленные времена вглядываешься с уверенностью найти что-то необыкновенное, невиданное. Воображение рисует чудные картины, невозможное и небывалое существование, как некогда грекам чудными, райскими казались земли, о которых до них доходили одни темные слухи. Отсюда выходит и вышло со временем большое зло. Воззрение на историю потеряло историческую почву и стало совершенно отвлеченным, прикрывая себя фактами. Этот недостаток ощутителен в Карамзине. Характеры у него созданы, а не воспроизведены, события освещены неестественным светом. Оттого нет никакой возможности понять: как же все это делалось в старину, и зачем делалось? Отчего после варяжского периода наступил удельный, а потом – именно московский? Исторические деятели разных времен и эпох, как в панораме, проходят один после другого в одной хронологической, а вовсе не внутренней исторической преемственности. В этом царстве бесплотных теней все эпохи, лица, события так похожи друг на друга, что нет никакой причины не представить себе России задолго до Рюрика стройно организованной, с развитым общественным бытом и цивилизацией. Каков же был этот быт? Он неизвестен, следовательно, был, конечно, гораздо лучше, выше последующего. Это обыкновенный вывод, который делает человек, ища Эльдорадо – воплощения своих мечтаний и отвлеченных требований в действительном мире. Чем менее фактов, тем больше разгула и простора для фантазии. Наш действительный мир исполнен зла – стало быть, было или будет когда-нибудь хорошо. В ложности такого рассуждения трудно убедиться. Из него прямым путем вытекают и оптимизм, и пессимизм – оба равно ложные, потому что ищут полного воплощения идеалов в действительности: один – в будущем, другой – в прошедшем. Но пессимизм хуже оптимизма тем, что последний, по крайней мере, питает и поддерживает силы и деятельность, а первый заставляет человека сложить руки, высасывает из него все живые соки и делает его мистиком. В самом деле, может ли что-нибудь быть бесплоднее убеждения, что в мире все идет к худшему, что, развиваясь и живя, человек падает? Вы скажете: да он и не совершенствуется, не улучшается. Я согласен. Да разве непременно нужно предположить то или другое? Разве нельзя уже никак обойтись без этих двух воззрений?

История беспрерывно рождает новые вопросы и находит на каждый из них свой ответ. И вопросы, и ответы идут один за другим, не повторяясь никогда и в такой постепенности, что последующее всегда предполагает предыдущее и может только тогда возникнуть, когда предыдущее разрешено. Последовательность, целость, единство всего существующего так естественны, так в порядке вещей, что человек все может снести, кроме тупой, бессмысленной случайности, и, приняв ее за основной закон жизни, лишается силы и энергии. Оттого-то, чтобы понять историю, не должно ни на минуту сходить с почвы действительности. Верный взгляд на факты непременно даст ответ, почему за такой-то эпохой следовала такая-то, и перестановка их в самой науке сделается невозможной. Вы думаете, что древнее время было лучше, а следующее хуже: история докажет вам, что это ошибка, обман, может быть, очень добросовестный, но все же обман. Последующая эпоха в фактах представит вам самую строгую, вполне исчерпывающую критику предыдущего, даже в том, что, казалось бы, не подлежит никакому разложению и признавалось за первоначальную, непреложную, основную истину. Для этого нужно только смотреть на историю просто, без задних мыслей, что кажется очень легко, а на деле очень трудно. В статье г. Соловьева мы находим именно такой взгляд, хоть он и не высказан. Древняя Русь так мало имела в себе зачатков гражданственности, что до XIII в. и далее не только частный, но и общественный, государственный быт ее покоился на одних кровных, родственных отношениях и определялся ими. Нужно было много веков, чтобы выжиться ей из этого доисторического состояния. Одно это отнимает всякую возможность и охоту пускаться в исследование о дорюриковском периоде русской истории. Этого мало: ужасы Иоаннова царствования, период самозванцев, такой страшный, общественность времен Кошихина, реформа Петра и все такие явления в русской истории покажутся естественными и понятными, законными; а теперь они – еще необъяснимая загадка, иероглифы, к которым страшно подступиться. Мы поймем, что в Древней России даже само юридическое определение родственных отношений был важным шагом вперед. Прежде нежели они исчезли как начало, определяющее весь наш древний быт, они должны были перейти в полное сознание, так сказать, осесться, уложиться в известные формы. Местничество с его техническим языком появилось оттого не при Ярославе, а уже гораздо позже, и в Москве обработано классически, сколько можно было в то время.

Вот все, что мы имели сказать о статье г. Соловьева. Она вполне округлена, окончена по мысли автора и потому с нашей стороны не подлежит дальнейшей критике. Некоторые недосмотры есть: например, на с. 204 говорится, что младшие обязаны были «идти всюду по первому зову старшего». Место, приведенное из Ипатьевской летописи, показывает, что это выражение не совсем точно, может быть, даже не довольно обще. Далее, там же, в числе обязанностей младших в отношении к старшим упоминается особливо обязанность первого «смотреть» на последнего. Это выражение также принято слишком буквально и не объяснено. Право старшего судить ограничивалось только «разбором споров между младшими». На с. 215 сказано, что князья, выбравшие себе старшего, назывались в отношении к нему ротниками, а из цитаты этого не видно. Можно толковать, что под ротниками здесь разумелись князья, но толкование будет произвольно. Впрочем, эти недосмотры очень неважны и почти не заслуживают упоминания.

Одно позволим мы себе высказать не в виде требования, а только в виде желания: мы желали бы видеть в статье г. Соловьева не одно изложение фактов, а найти и их объяснение. Такое объяснение не только возвысило бы достоинство и без того прекрасной статьи, но даже, как мы думаем, способствовало бы во многом и самым исследованиям автора; некоторые факты осветились бы с другой стороны, а вместе с тем, быть может, иначе были бы и изложены. Г-н Соловьев подробно излагает все факты, в которых выразилось отношение старших и младших князей между собою, но начала, из которого проистекли эти факты, не определяет. А когда речь идет об отношениях, начало едва ли не всегда первое, главное. Были ли эти отношения строго определенные, юридические или нет? Автор об этом не