Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

тезка! Вот тебе и весточка из того времени. Сорок первый год. Да, дела! — Он тяжело вздохнул, вытирая со лба пот. — Получается, что это тот самый лагерь, моего дедушки. Интересно, кем же ты был, тёзка? Как сюда попал, откуда?»

Иван несколько раз пролез под столом, просмотрел все доски и скамейки, потрогал даже ножки, но тщетно — больше он не увидел ни одной буквы, и ему пришлось вернуться туда, где была та надпись.

«Место у него было неплохое, — оглядев полуразвалившуюся столовую, подумал Иван. — Отсюда хорошо видать весь стол. Он как будто во главе стола сидел и далеко от двери. Интересно, что же это был за зэк?»

Его размышления прервал Клочков. Пока Иван копался в этих развалинах, тот несколько раз обошёл бывший лагерь и нашёл ещё один дом, в котором была кухня.

— Он стоит прямо под скалой за узким прижимом.

На кухне почти всё так же сохранилось, как оставили более полвека назад: здесь был даже цел очаг и кое-какая посуда. В кустах Иван увидел большой деревянный крест. Он почернел от времени и наполовину сгнил, перекладина отвалилась. Этот крест когда-то стоял на возвышении, а теперь тут угадывалась неглубокая воронка. Иван её раскопал и увидел кости.

«Значит, всё, что говорил дедушка, — полная правда: лагерь, убитый зэк, могила. Это всё наяву, это не сон. Вот она — могила, рядом. Я стою на территории лагеря, смотрю на останки зэков. Всё есть, всё на самом деле я увидел. Здесь заключённые жили и здесь нашли свою смерть».

Из-под камней вылезла толстая рыжая мышь. Она тихо сидела и смотрела на Ивана. Он шевельнулся, и, пискнув, мышь быстро юркнула под камень.

«Но почему дедушка сам не приходит? Неужели я его больше не увижу, не услышу его голос? Вообще я обратил внимание, — он приходит в трудную минуту, когда мне нужна какая-то помощь. Его нужно как-то вызвать на разговор. Я хочу поговорить просто о нём самом и лучше, чтобы это было не во сне, а как сейчас — наяву».

К удивлению Клочкова, Иван вытащил из-под барака ржавую консервную банку. В банке оказалась небольшая, но очень тяжелая желтая галька. Иван потер ею об рукав, и галька сразу заблестела. Желтые лучи отражались от поверхности, слепили глаза. Это и был тот самый золотой самородок, о котором говорил его дедушка. Он походил на фасолину, только размером был намного больше. Прямо посередине самородок будто сдавили, и от этого на нём образовалась глубокая вмятина. С одного края виднелись царапины, особенно выделявшиеся на блестевшей поверхности.

От реки поднимался туман. Он смешивался с дымом костра и плотным покрывалом заволакивал горы. Вскоре из виду скрылся склон соседней горы, а потом в тумане растворилась и их площадка с домами. Вместе с туманом приходили и какие-то непонятные звуки. Вначале казалось, что это свистит пролетевший над головой куличок. Потом звуки стали похожими на кваканье лягушки и вскоре обрели отчётливо различимые человеческие стоны. Они наполнили всё окружающее пространство. Давно стих ветерок, не стало слышно шума реки, и, не догорев, потух костёр. Казалось, что стоны идут из-под каждого камня, словно от напряжения и непосильной ноши застонала вздыбленная горами земля. Она больше не могла выдерживать то хлипкое равновесие, установившееся в природе. От этих стонов волосы вставали дыбом, замирало дыхание, но постепенно стоны стали приобретать более точные привязки. Отдельные звуки локализовались в очаги. Очаги занимали пространство рядом с ними — там, где стоял барак, и Иван отчетливо услышал, что стоны раздаются возле него. Судя по голосам, их было много. Из-за этого звуки накладывались друг на друга, и трудно было разобрать, кому они принадлежат. Сильнее всех выделялся один глухой голос с каким-то металлическим отзвуком. Можно было подумать, что вибрирует напряженный лист железа, издавая плавающие, постепенно затихающие звуки. Иногда в этом стоне слышался набат колокола. Сколько ни смотрел Иван, ничего не видел.

— Что это такое? — не выдержав, толкнул он Николая. — Просто жуть.

— Сам не пойму. Я чётко слышу, будто это живые люди стонут, но откуда им тут взяться? А может, нам всё это только кажется? Ты же сам говоришь, что тебе иногда дед мерещится. Это галлюцинации.

— Он мне не мерещится. Я его вижу, как тебя, и он со мной разговаривает обыкновенным человеческим голосом, говорит, как живой. Только сейчас всё по-другому. Их много, и они не говорят, они стонут. Стонут так, словно из них вытаскивают душу, но дедушку я не слышу, его нет среди стонущих. Может, это убитые зэки? Мы потревожили их последнее пристанище…

— Да ну тебя, — отмахнулся Клочков, — скажешь тоже. — Он судорожно передернулся, словно его ударило электрическим током. — Их давно уже нет в живых. Лучше не гневи Бога…

— Гневи не гневи, они остались в этом проклятом месте и теперь хотят его покинуть. Они здесь — это факт.

Звуки не смолкали. Хотелось закрыть уши и убежать, но что-то не позволяло этого сделать. Сейчас Иван хорошо различал каждый голос. Теперь он не сомневался, что голоса принадлежали убитым. Постепенно из тумана стали выплывать какие-то тени. Они медленно шли прямо на них и, не доходя до костра, материализовались, приобретая человеческие очертания. Потом эти воскресшие из небытия люди уходили в темноту и растворялись. Вот прошёл здоровый бородатый мужик в грязной ободранной телогрейке. Он говорил с сильным акцентом, и из его монолога Иван понял — он ругает своих мучителей и оккупантов, которые захватили его земли, а самого забрали и сослали в далёкую Сибирь. Распевая блатные песенки, следом шёл мужчина в черной кепке с шёлковым околышем. Глаза у него бегали по сторонам — он успел посмотреть на горы и на их костёр и теперь казалось, что он внимательно изучает Ивана. Подойдя к костру, он расшаркался как на паркете и, сняв кепку, произнёс: «Здрасьте, вам! Я Иван Лобода».

— Так вот ты какой, мой тезка! — непроизвольно вырвалось у Ивана. Лобода в ответ кивнул, сказал с усмешкой: — За что боролись, на то и напоролись, господа. Теперь расхлёбывайте сами. — Надев кепку, он исчез в тумане.

Человеческие тени двигались, одних сменяли другие. Можно было подумать, что это идёт кино. Больше всех Иван запомнил грустного мужика с профессорской бородкой. Он шёл и всё время что-то считал. В его бормотание слышались какие-то цифры: граммы он умножал на кубы и получал килограммы. Потом пошли тонны, а он всё складывал и складывал. В итоге он получил какую-то большую сумму, которая поразила его самого. Профессор был удивлён, а