Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

полицейская сводка за сутки была на редкость благополучна. Не было зафиксировано никаких убийств, кражи случились только самые банальные, уличные грабежи не отличались жестокостью и наглостью, фигурировало всего несколько пьяных драк, да случилась жалоба на соседей, которые себя слишком громко вели, выясняя отношения.

Днем, погруженный в обычные рутинные обязанности Мирошников обычно забывал о личных вопросах. Но сегодня почему-то вся подборка дел, передаваемых в суд, так или иначе имела отношение к семейным разбирательствам. В большинстве своем, они были на тему драк, пьянства и дебоширства в кругу семьи. Оформляя документы, Мирошников тихонько брюзжал:

– Это семейство тоже наверняка какая-то сваха свела, черт бы ее побрал. Жили бы и жили эти люди поодиночке, горя не знали, а тут заставили их жить вместе, а они не могут терпеть друг друга.

Видимо, на фоне плохого настроения и отсутствия завтрака начал побаливать желудок, чего никогда ранее не было. Константин немного испугался такого непривычного состояния. Его воображение разыгралось, он вдруг живо представил, как идет по улице, вдруг его скручивает приступ боли, он падает на землю, а вокруг собирается толпа простых мужиков и баб, которые стоят и равнодушно ждут, когда же он помрет. Даже вдруг послышался голос, похожий на голос Клавдии, которая так жалостливо говорила:

– Ить, голодный с утра. Ушел из дома даже кофию не выкушавши. Ему бы супчику похлебать, моя маменька завсегда давала папеньке жидкую похлебку, когда он с похмела животом маялся».

На этом Мирошников очнулся от странного состояния и увидел, что вся страница заключения по заявлению Агафьи Титовой изрисована узнаваемыми женскими профилями. Машенька Куприянова не отпускала, возвращаясь всегда, стоило ему хоть на мгновение снизить самоконтроль.

Когда в кабинет вошел прокурор Мишин, свидетельства минутной слабости были уже ликвидированы, бумаги по делу Агафьи Титовой размещены в стопке для передачи в суд, а сам Мирошников стоял у окна и методично отщелкивал косточки четок.

– А что, Константин Павлович, у меня сейчас небольшой перерывчик между заседаниями. Не изволите ли пойти перекусить, ибо ничто так не дает сил стоять на страже правопорядка, как хорошая порция черепахового супа мадам Пятковой.

Идея была неплоха, потому что завтрак утром и впрямь остался нетронутым, и к одиннадцати часам последствия этой неосмотрительности уже ощущались.

***

Суп и впрямь был хорош, поэтому Константин вернулся в кабинет уже в более благодушном состоянии, а еще через полчаса в дверях кабинета стоял посыльный из полицейского участка с сообщением, что прибежал мальчишка с запиской от ювелира господина Ицковича, у которого произошло что-то страшно криминальное. Если господин следователь изволит, то он может подойти в лавку.

Когда Мирошников вошел в столовую дома Ицковичей, в которой происходил опрос потерпевшего, он был буквально оглушен красочной речью пострадавшего ювелира-лавочника, который с самым драматичным выражением лица давал показания прибывшему приставу Михальчуку:

– Ой-вэй, господин главный пристав, защитник всех добропорядочных граждан, которые с удовольствием платят налоги, какими бы несправедливыми и непомерными они не были. Все на благо государства и царя-батюшки, чтоб он был здоров и не кашлял, и да продлит боженька его прекрасное правление, чтобы мы все делали улыбки на лицах и радовались! Ой, доброго дня, господин судебный следователь Мирошников, который все расследует и всем негодяям сделает шахер-махер!

Михальчук, недовольно сопя, прервал пламенную речь:

– Подождите, господин Ицкович.

Затем обратился к Мирошникову:

– Ваше благородие, изволите вы опрос вести, или мне продолжить?

– Нет, продолжайте вы. Я послушаю пока.

– Слушаюсь, ваше благородие. Господин Ицкович, объясните подробно, что случилось?

Ицкович, чье выступление оборвали на полуслове, с энтузиазмом продолжил:

– Таки я и говорю, что я скромный ювелир, который делает свой гешефт и никого не трогает. И мой папа так делал, и мой дедушка так жил, пусть земля им будет пухом. Я имел за счастье держать эту лавочку, всю дорогу мечтал, что нахожусь под защитой закона и не думал иметь такой бледный вид среди здесь!

Тут Ицкович, задохнувшись от переполнявших его эмоций, на секунду замолчал, чем воспользовался Михальчук:

– Господин ювелир, прошу вас рассказывать четко и не отвлекаться на посторонние разговоры.

– Я вас умоляю, господин страж порядка! Кто я такой, чтобы высказывать посторонние мысли, когда вся полиция таки здесь и готова миня спасать?

Звук, который издал Михальчук, явно изображал недовольство.

Ицкович продолжил:

– Таки жил я в этом благословенном городе и делал красоту людям, чтобы они имели счастье и красивый вид. А если какой-то шмендрик имеет сказать, что я получал за это прибыль, то я вам так скажу: вы бы видели эти прибыли! Это слезы, как говорила моя покойная бабушка Фрума.

– Ближе к делу, господин ювелир, – снова не выдержал Михальчук, виновато поглядывая на Мирошникова, опасаясь, что зря побеспокоили господина следователя.

– Не делайте мине грустно! Я уже весь здесь и мой рассказ тоже. Я вам рассказывал за вырванные годы, которые старина Хаим делал красоту людям! И что же я вижу здесь и сейчас? – Ицкович завершил этот патетический пассаж и замер.

– Что вы видите? – Константин решил помочь багровому от возмущения Михальчуку.

Ицкович стремительно бросился к Мирошникову, вздымая руки:

– Все пропало! Чтоб вы знали – мине угрожают! Кому-то надо, чтобы честный еврей имел бледный вид и грустное сердце! А мы великий народ, который не напугаешь большой толпой сорок лет ходить по пустыне, чтобы вернуть себе утраченные земли, но иметь больную голову за чьи-то угрозы – таки нет!

– Мы правильно поняли, господин Ицкович, что вам кто-то угрожает? Кто и как это делает? – Михальчук снова не выдержал.

Ювелир стремительно развернулся к приставу:

– Да, я имею вам сказать! И это делает мине больно! Все! Уже спрашивайте свои вопросы, а я вам дам ответы!

Мирошников снова пришел на выручку вытирающему пот со лба Михальчуку:

– Давай, Михальчук, я задам свои вопросы.

– Слушаюсь, ваше благородие, – пристав отошел в сторону.

Мирошников еще помнил свою злосчастную покупку кольца и повернулся к ювелиру, помятуя, что не стоит идти на поводу у старого прохиндея, лучше сразу вывести его из образа хрестоматийного представителя великого, но немного обиженного народа.

– Господин Ицкович, вы призвали столько людей к себе, желая сообщить нечто важное. И вот мы здесь, а возможно мы кому-то сейчас нужнее. Поэтому отвечайте строго на вопросы и не тратьте наше время. Если будете ходить вокруг да около, придется забрать вас в участок, в камере обычно лишние слова теряются, а остается только главное.

Ицкович жалостливо пискнул:

– Шо такоэ. Зачем в участок. Я и так среди здесь всё скажу таким любезным блюстителям порядка, шоб они были здоровы