Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

Изможденного Константина спас хозяин дома. Он вошел энергично и уже с порога громогласно заявил:

– Душенька, у нас Константин Павлович? Я его заберу у тебя, ты уж прости, но дело безотлагательное. Только он мне поможет.

Анна Ивановна недовольно посмотрела на мужа, но была вынуждена любезно ответить:

– Милый, ну конечно. У вас столько серьезных дел. Мы с Константином Павловичем непременно поговорим в следующий раз.

Мирошников раскланивался с хозяйкой, бормотал какие-то слова благодарности и был счастлив сбежать. Он с удовольствием последовал за хозяином дома, чувствуя, как осыпается возведенная им мысленная фортеция, которая пока не пригодилась.

Зря радовался и зря раньше времени убирал свою защиту. Зайдя вместе с гостем в кабинет, предводитель дворянства начал все с того же вопроса:

– Знаю, что моя супруга задумала тебя женить, Константин Павлович. Оно, конечно, благое дело, – хозяин кабинета смущенно почесал нос, – но там же была какая-то пассия у тебя. Куда делась? Я видел вас вместе. Она чисто цветочек полевой – такая миленькая! Просто шарман! Лакомый кусочек, уж прости старика.

***

Это был очень тяжелый вечер. Семейство Неклюдовых сначала мучило его по поводу женитьбы каждый поодиночке, потом истерзанного следователя заставили остаться на поздний ужин, а за столом пытки продолжились. В конце концов, Константин просто прекратил сопротивляться, вытащил из кармана четки и принялся их перебирать, старательно абстрагируясь от разговоров и сосредотачиваясь на мысли о том, что надо заменить нить на четках, иначе они рассыплются.

Мысленно поставил себе план пойти с этой целью к Ицковичу. Потом вспомнил, что сегодня у Ицковича другие проблемы были. В общем, оказалось, думать о посторонних вещах, когда собеседники увлечены разговором, вполне можно.

Возвращаясь домой на извозчике, Константин вполголоса нещадно ругался на себя, что создает видимость собственной слабости, раз люди имеют наглость бесцеремонно вторгаться в его личную жизнь.

Дома он вновь проигнорировал Клавдию, заперся в своей комнате и в полном бессилии рухнул на кровать. Ужаснее всего был сон, в котором Машенька опять плакала, протягивала к нему руки и ускользала, когда он пытался ее схватить.

Проснулся он совершенно невыспавшимся, поэтому опять в дурном настроении. С трудом удалось сконцентрироваться на мысли о пропущенном накануне завтраке, из-за чего болел желудок. Только таким образом удалось загнать себя за обеденный стол.

Константин уже был готов выходить на службу, когда мягко тренькнул дверной колокольчик. За дверью оказался посыльный из участка, который сообщил, что господина следователя ждут в лавке Ицковича, где сейчас находится обидчик ювелира. Жить стало как-то веселее.

В столовой семьи Ицкович опять было людно. Раздавался громкий голос Михальчука, который грозно распекал несчастного ювелира. В углу стоял невысокий худой юноша, поминутно шмыгавший носом и поправлявший что-то в своем скудном одеянии.

Как оказалось, нехитрая выдумка Мирошникова сработала. Ночью рядом со странным соломенным изделием появилась темная фигура, которая попыталась это изделие снять. Стражник, оставленный наблюдать за домом, засвистел в полицейский свисток и бросился к человеку. Тот в испуге дернулся и бросился бежать, стражник за ним. Вскоре к бежавшей группе присоединились городовые, заливисто зазвенели свистки, пугая обывателей, послышались громкие крики, во дворах надрывались собаки. В общем, поспать в ту ночь не всем удалось. Преследуемый не смог долго держать нужный темп, заплутался в проходных дворах и выскочил из одного из них прямо в руки ночному городовому.

– Да он и не противился, вашбродь, – рассказывал один из участников ночной погони, – Сразу остановился, как будто и не бёг только что.

Парня уже первично допросили. Все оказалось до смешного банально. Проткнутое красное соломенное сердце, которое Ицкович счел символом своего горячего грудного насоса, как оказалось, означало сердце, пронзенное стрелой Амура. Таким незамысловатым образом стоявший в углу молодой человек хотел показать даме своего сердца Рахель, что он ранен стрелой озорного сына богини Венеры, известного еще как Эрот. Попросту говоря, создатель странной конструкции оказался влюбленным в барышню Ицкович.

Находящийся здесь же ювелир был шокирован и что-то беспрестанно нашептывал Рахель, стоя у окна. Девушка казалась не столько сконфуженной, сколько сердитой. Когда Мирошников подошел, чтобы поприветствовать хозяев, она возмущенно проговорила:

– Сударь, я этого странного влюбленного впервые вижу. Не знаю, как я ему умудрилась внушить некие чувства. А уж как он пришел к мысли таким образом манифестировать их, вообще невозможно оценить. Бедного папу так расстроил. Мама болела.

Бедный папа был молчалив и растерян до такой степени, что разговаривал совершенно нормальным языком, не пытаясь вворачивать несусветные выражения.

– Господин следователь, я право смущен. В первую очередь тем, что дочь действительно выросла, и в нее влюбляются молодые люди. Почему-то я впервые прочувствовал этот факт. Пусть объяснение нелепо, но Рахель внушила сему юноше чувства.

И мне так неловко, ведь столько людей видели этот… конфуз. Право, мне неловко. Даже не знаю, как это все оценивать. Простите старого еврея, если что не так.

Пообщавшись еще пару минут с хозяевами, Мирошников распорядился везти несчастного влюбленного в участок для снятия показаний. Честно говоря, показания можно было снять и на месте, но хотелось, чтобы парень прочувствовал ответственность за свои поступки. Мирошников прекрасно понимал, что особо предъявить ему нечего, но определенный урок надо было дать. Хоть и мелкое хулиганство совершил, но отвлек людей от работы, напугал семью.

На улице Мирошников несколько секунд понаблюдал за тем, как совсем растерянного парня выводят из дома подшучивающие полицейские, с удовольствием втянул носом морозный утренний воздух и собрался ехать в участок. В этот момент он почувствовал, как кто-то энергично дергает его за рукав. Оглянувшись, он увидел свою экономку Клавдию, которая возбужденно шептала:

– Он! Это он, Киститин Палыч! Вот те крест!

Она несколько раз истово размашисто перекрестилась.

– Кто он, Клавдия? Говори толком!

– Энтот, который бумажки твои важные приносил на фатеру. Ты еще спрашивал. Я хорошо запомнила его: и армяк старый, и малахай такой, – Клавдия покрутила руками, показывая силуэты головного убора.

– Уверена? Ты же говорила, темно было.

– Вот те крест, хозяин! Все ж я следовательская економка. Понимание имею, что шутковать нельзя.

Мирошников окликнул пристава:

– Погоди, Михальчук, а домой к этому страшному государственному преступнику ездили?

Михальчук с улыбкой подкрутил ус, явно довольный обескураженным видом стоявшего на крыльце докучливого ювелира, и весело произнес:

– К этому самому страшному преступнику что ли? Угрозе нации? Врагу любимого Моисеем народа?

При этих словах парень ощутимо съежился, видимо, и впрямь почувствовав себя жутким преступником, по которому плачет каторга. А Ицкович растерянно огляделся по сторонам, кажется, ожидая увидеть Моисея.

– Нет, ваше благородие. Его в подворотне словили, он не успел добежать до своих