Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

из армии в свои таёжные укромины. Сказались два года службы в скалистых сопках на точке, откуда до ближайшего военизированного с домами офицерского состава населённого пункта было одинаковое расстояние, как и до кошары, где обитали три семьи казахов-чабанов – а именно пятнадцать километров. И если направление среди редких и пыльных колючек до кошары было многим из солдат знакомо: чабаны приторговывали спиртным, и ночами жаждущие бойцы бегали туда за водкой и вином, то в Сары-Озеке с кучей гарнизонов за всю службу некоторые ребята не бывали ни разу.

В их ракетной бригаде и женского персонала не водилось, была одна худенькая до прозрачности радистка при штабе, так и она прошмыгнёт по приезду утром из автобуса от КПП к себе в рубку и не высовывается: видимо, командование категорически наказало не дефилировать по плацу, как по подиуму, и не доводить солдатиков до искушения, за два года Илья встречал её раз семь, да и то издалека. Была еще и заведующая библиотеки, женщина в годах и тоже худая, как щепка, да еще и вечно всем недовольная. А как могло быть иначе, если вся молодость распылилась по армейским гарнизонам, находящимся, как правило, у чёрта на куличках!

И вот теперь земляки ехали в плацкартном, заняв четыре купе полностью, а это почти полвагона, в другой половине находились гражданские, на которых ребята смотрели, как на богов, – за два года они так отвыкли от вида обыкновенных советских людей и общения с ними, что хочешь – не хочешь, а нужно время, чтобы освоиться в этой вольной и подзабытой среде, где нет ни окриков офицеров, ни строго регламентированного распорядка дня.

А для того, чтобы всё быстрее наладилось, что необходимо? Конечно же, определённая обстановка, при которой окружающий мир обретает мягкие и тёплые овалы доверительности, а этому испокон века способствует проверенный миллионы раз метод – для уверенности принять энное количество горячительного, как говорится, «на грудь».

Лучшего места для этого, чем ресторан, в поезде не найти. Дождавшись, когда в полдень, по тогдашним правилам, он откроется, дембеля ватагой почти весь его и заняли. Всё умиляло: и покрытые скатертью столы, и вазы с цветами на них, и вид из окна, поезд мчался через реликтовый сосновый бор, тянущийся огромными вечнозелёными лентами от Омской области в Алтайский край и Восточный Казахстан и дальше лоскутками, как утверждают, он простирался до самого побережья Тихого океана.

Деньги на проезд вместе с предписанием выдали в штабе, вдобавок некоторым на дорогу прислали из дома, так что – гуляй, братва! Заказали водки, салата, борща и обязательно белого пшеничного хлеба, причём чтобы на каждый стол по многу. Оно и понятно – в части кормили только серым ржаным и часто непропечённым, хоть и была хлебопекарня своя, да пекари-то менялись чуть ли не по разу за полгода, и ребята просто-напросто истосковались по пористым, с румяной корочкой ломтям. Вот и получилось так, что махнёт парень рюмку и с наслаждением закусит запашистым мякишем хлеба, со вкусом прожуёт и только потом уже обращается к наваристому борщу, с плавающим на поверхности тарелки оплавленным островком сметаны.

– Парни, дембеля?..

– Да, дядя… Отслужили. – Илья ближе всех оказался к подсевшему к их столику мужчине в слегка помятом сером костюме. – Вот отмечаем…

– Вижу. – Мужчина понятливо покивал чубатой головой. – Поэтому и решил обратиться к вам. Выручайте, вчера перебрал, утром хватился, а копья-то нет, всё прогудел. Мне бы грамм сто, подлечиться…

– Да хоть и двести!

– Ты, мужик, о чём? Мигом оформим!

– На вот салата, закуси.

Дембеля уже приняли, добродушие растекалось по жилам, ну, как здесь не подсобить хорошему человеку?

– Давай-ка рюмаху вдогонку, чтоб закрепилось.

– На борщ-то налегай, а то небось голодный… Мало – еще закажем, чё хошь?

– Ой, братцы, спасибо! К жизни вернули. – Морщины у дядьки распрямились, лицо посвежело, синие глаза выразительно заблестели, и он прямо взвился соколом над столом. – А хотите – спою?

– Так ни гитары, ни гармошки у нас нет…

– А и не надо. Я голосом, называется: а капелла.

И он запел, проникновенно, о любви, как всегда, несчастной и вызывающей у слушателей сочувствие. Илье особенно запомнились слова про «окольцованную птицу», с которой сравнивал себя герой этой песни.

Парни так расчувствовались, что упоили певца вусмерть, правда, потом сами же и унесли того до соседнего с рестораном купейного вагона и уложили на нижнее место, на которое мужчина пусть и с трудом, но указал. Соседи по купе ничего не сказали и сделали вид, что каждый чем-то занят. Оно и ладно, главное, теперь этот певучий попутчик уж точно в тамбуре не вывалится из поезда под откос!

До вечера просидели дембеля в вагоне-ресторане, набрались изрядно, между собой уже и пошумливали, но с гражданскими, что с некоторой опаской поглядывали в сторону этих крепких парней в парадках, с золотом сержантских и старшинских лычек на погонах и знаками отличий на груди, никто не связывался и даже не заводил разговора, незримый барьер служивыми не был преодолён, синеглазый песенник пока так и остался единственным приятным исключением.

Вернувшись вечером в свой вагон, кое-кто рухнул на постель и захрапел, другие еще шебуршились, слонялись между купе, будто что-то потеряли. Илья уже засыпал, когда услышал возню и крики за стенкой, где ехал его друг детства Толик Елизаров. Вышло так, что их призвали в один день и так же уволили, но службу они проходили в разных дивизионах: Илья в третьем ракетном, а Толик – в батарее управления бригадой. Оба сержанты, рослые, вот только друг носил очки, что не мешало ему быть командиром радиостанции.

– Ты, собака, забыл, как борзел на меня? – Это Кряквин, тоже из их города, пьяный, но на ногах держался, наседая, брызгал слюной на полусонно сидящего и покачивающегося на своей постели Елизарова. – Из-за тебя комбат меня чуть на губу не упёк! – Тут же последовал резкий удар, и Толик навзничь упал на подушку.

Илья, пусть и опоздал, но второй удар успел перехватить и с левой так припечатал Кряквину между глаз, что тот отлетел на другое сиденье и выпал на пол в проход. Сбежались сослуживцы.

– Мужики, вы чё, сдурели?

– Он Толика ни за что вырубил. – Илья указал на лежащего без чувств, со сползшими на нос очками, Елизарова. – Пришлось вмешаться…

Кряквин между тем поднялся с пола, отряхнул китель, рядом с ним вырос Голощапов, с которым тот был в приятельских отношениях, и они вдвоём, пошатываясь, пошли прочь из вагона. Напоследок Кряквин обернулся и зло взвизгнул:

– Да я с вами после