Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

корней. На досуге любил покопаться в саду-огороде. В детстве не раз лез в драку, когда кто-то рядом мучил кошку или собаку. Одно время ребята постарше дошкуряли толстощёкого мальчишку тем, что на его глазах намеренно давили своими сандалиями муравьёв на асфальте и хохотали, подначивая и пытаясь довести до слёз жалостливого Илюшку.

Но вместо слёз мальчуган не по возрасту свирепел, хватал всё, что попадало под руку, и принимался лупить обидчиков муравьёв почём зря. Те, если удавалось вовремя выбить палку или камень у раздухарившегося пацанёнка, дубасили того нещадно. Но после этого недели две по одному из дома старались не выходить, боялись расплаты. Илюша подстерегал врага на каждом углу и метко швырял мелкие камешки, и даже булыжники, какие только мог поднять с земли и кинуть. А с теми, кто ближе к нему по годам, бился на «кулачках», пускал кровяную шуйку из их носов. И своей настырностью отучил-таки сверстников раздавливать спешащих в сквер через тротуар трудяг-муравьёв, по крайней мере, при нём подростки с их улицы этого больше не вытворяли.

– Да ты, браток, с добычей?! – пьяно икнул Корытин, когда Илья вывалил из вещмешка на освещенную фонарём палубу тушки птиц. Мужик сидел на боковой лавке и курил. – Вот уж не ожидал! Ты ведь с материка, а тамошний народишко не шибко-то приспособлен к нашей таёжной жизни…

– Петрович, ты не прав, – замотал кудлатой головой показавшийся из рулевой рубки Саша. – Илья – наш человек! Это я сразу просёк. Илюша, дай я тебя расцелую. Коньячку хочешь?

– Так вроде одна водяра была…

– Капитан с «Ангары» приходил с пузырём, сам, зараза, пить отказался: «Дескать, мне надо утром быть как стёклышко. А вы, мол, ребята, можете расслабиться. За успешное проведение дохлого плота через пороги вот вам от речного флота презент». Пошли, я тебе оставил дюзграмчик.

– Кого там! Вам самим мало. А мне только губы марать.

– Зря, Илюша. У меня вся душа, как гармошка, развернулась. Охота чего-нибудь хорошего тебе сделать. – Саша широко и беззаботно улыбнулся и привалился к спинке лавки, на которую только что присел. Видно было, что речь свою он намеревался еще продолжить, да Корытин бесцеремонно перебил:

– Сашок, а чё ты мудруешь? Этих вон обдери. – Мужик махнул рукой в сторону лежащих тушек. – И сделаешь твоё «хорошее» парню!

– Ай да Корытин! Ай да сукин сын! Как говаривал наш незабвенный Александр Сергеич, – развеселился Саша и блеснул хмельными глазами. – А ты думаешь: мне слабо? Да я их за жизнь столь надрал, что тебе и не снилось! – Парень обернулся и крикнул в рубку: – Ванёк, тащи кипятку! Будем представление показывать.

Наутро, только и успели мающиеся с бодуна учальщики через силу похлебать лапшички из дичи, как раздался протяжный, на всю округу, гудок с «Ангары», и караван тронулся в путь.

Участок реки до Богучан прошли без приключений, а на подходе к райцентру капитан толкача по рации связался с «Костромичом» и сообщил старшему, что всё, мол, благодарю за помощь, теперь вы свободны и можете возвращаться домой. Дальше, дескать, мы сами… Алаверды, компаньоны! Конец связи.

Расчётных вместе с зарплатой Илье выдали около семисот полновесных советских рублей. В то время курс доллара котировался: 78 центов к рублю. Илья, вспомнив это, невольно улыбнулся. Заработанных денег тогда на свадьбу точно бы хватило, и даже с лихвой. Да вот только свадьбы не случилось. Три месяца разлуки странным образом остудили чувства, и после тёплой встречи в Новосибирске они с несостоявшейся невестой через какие-то часы уже смотрели друг на друга почужевшими глазами. Ветрянка улетучилась.

По приезду домой на Алтай Илья походил-побродил по улицам родного городка, неожиданно опять собрался да и уехал, на этот раз еще восточнее в Сибирь – в Иркутск, где перед армией дважды пробовал поступить в университет. Что ж, как говорится: «Бог любит Троицу», и кроме того, пожив после возвращения с учалки некоторое время в столице Западной Сибири рядом с несостоявшейся невестой и понаблюдав за жизнью студентов, Илья в какой-то момент вдруг остро почувствовал, что и ему нужно обязательно попасть в эту среду, где бы он смог наполнить свою мятущуюся душу чем-то новым и привлекательным, бесшабашным и познавательным.

Купейный вагон в скором поезде Челябинск – Чита оказался тёплым и уютным. Через весь сквозной коридор были постелены ковровые дорожки, на окнах никаких куржаков инея, хотя концу ноября в этой суровой части материка присущи крепкие морозы и полное безветрие. В Новосибирске на вокзальном табло мерцала цифра – 35, и по дороге дальше на восток, скорее всего, мороз только усиливался. Судить об этом можно было по характерной студёной дымчатости за вагонными окнами и пустынным кварталам – кому охота без нужды вымораживать нос на улице! – небольших городов, мимо которых мчался их скорый, да еще по белым дымам, вертикально и густо клубящимся в синее небо над крышами изб придорожных сёл и деревень. По цвету дымов было понятно, чем топили печи – дровами, поскольку от угля дым, как известно, смолянисто-чёрный, едкий и удушливый, а вот дровяным можно даже и подышать, настолько он бывает вкусен на запах.

До сегодняшнего случая Илья в купейных вагонах не путешествовал и поэтому сейчас испытывал на душе что-то вроде праздничного обновления. Шикарная четырёхместная комнатка, светлые занавески на окне, обитые плюшем мягкие сиденья, в изголовье у каждого вмонтированные в стену отдельные матовые светильники; верхние полки продлевались своеобразным багажным отделением, куда и не преминул Альков положить свой кожаный объёмный портфель, а поверх, чтобы не помялся, расстелил джинсовый коричневый костюм с металлическими заклёпками, где в накладном кармане оставил и паспорт с вложенными в него шестьюдесятью рублями: соседи будто бы все приличные, вторая полка его, отлучаться из купе далеко он не собирался, ехать-то всего полтора суток. Не таскать же с собой в трико эти купюры! Еще и выпадут случайно!

– Ты, парень, однако тоже до Красноярска?

– В Иркутск еду. – Илья бегло оглядел парнишку примерно лет девятнадцати, коротко стриженного и подвижного. Обменялись лишь парой фраз, а тот уже переместился от дверей к окну на своём нижнем сиденье и принялся что-то перебирать в сумке с продуктами.

– Присоединяйся, браток. – Парнишка сделал широкий жест рукой, приглашая Алькова к столу.

– Пока не хочу…

– Ну, гляди. А то у меня есть кое-что и для аппетита. – И он показал серебристую пробку беленькой, приподняв бутылку из сумки.

– Что ж, если за знакомство, то можно и по маленькой. Ехать-то еще долго.

– Вот и я говорю: добрый пузырь – это про нас!

При иных