Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Обогнув обросший понизу кедровым стлаником, словно роскошной бородой, останец, таёжники выбрались на седёлко Сержинского белка. На склоне, с той стороны находилась одна из многочисленных черничных «знамок» Михалыча, что чернильно-рыжеватым ковром расстилалась по логам и на мшелых выступах. Только начали пличками грести ягоду, как Ра спугнула из черничника чёрную, величиной с крупного дрозда, но тупоносую и короткохвостую птицу. Та уселась невдалеке от мужиков на листвяжную сухую корягу. Илье показалось, что толстый клюв у неё окровавлен, и птица поранена собакой. Михалыч скомандовал лайке, чтобы та не трогала птицу, и Ра покорно отошла в сторонку.

А птица-то людей, как выяснилось, вовсе и не боялась, и клюв её был измазан не кровью, а подавленной черникой. Это был щур, и он, наверное, прежде не встречал человека, поскольку уже через минуту вновь нырнул в траву рядом с Ильёй. Собиратели, не сговариваясь, перешли на соседнюю черничную полянку, оставив эту новому знакомцу-щуру.

Нагребя по ведёрку отборной ягоды, таёжники прошли с километр по петляющей по хребту тропинке, спустились в ложбину и выбрались на плато, на старую дорогу, выстланную осколками плит, отчего она местами напоминала брусчатку на Красной площади перед Кремлём.

Вокруг цветущие луга, величественные кедры, пластинчато-выпуклые скалы. На все стороны, докуда хватало глаз, алтайские горы расходились окаменевшими зелёными, синими и стальными изломанными бурунами и волнами. Илья почти физически ощутил, как время и пространство вдруг начали таять, подобно тому, как тают в небе лёгкие облака. И только свежий ветер, этот непременный на вершинах и необходимый (сдувает надоедливую мошку) ветерок радостно принялся целовать Алькова в обветренные губы. И это был поцелуй веков.

Илья в какое-то мгновенье чутко расслышал тяжёлый скрип деревянных колёс монгольских повозок, и ему вдруг явственно привиделись в знойном плавающем мареве вереницы пленников и полонянок, русоволосых и голубоглазых, босых, в рваных полотняных рубахах. И здесь же, без всякого перехода таёжник расслышал ржание боевых коней, донёсшееся оттуда, где дорога делает изгиб и прижимается к скалистой гряде, неровные камни которой сложены в виде крепостных стен.

В поднявшемся пыльном смерче Альков отчётливо разглядел фалангу Александра Великого, на секунду он даже зажмурил глаза от нестерпимого блеска медных витых шлемов. Но мгновенье – и наваждение растаяло. Илья покачал непокрытой головой: «Привидится же чёрт-те что!». И здесь же засомневался, потому что сегодня никто уже не скажет утвердительно: была ли эта горная местность свидетелем того, что только что Илье приблазнилось? Как сказать… Альков помотал головой. А может быть, все эти видения всего лишь от того, что перегрелся на жарком солнышке, поскольку панамку-то свою он как продел на привале под ремень на плече, так и забыл о ней, пока не напекло затылок. Ладно еще хоть солнечный удар не хватил!

Спустя четверть часа друзья свернули с дороги и наметили сквозь редкий кедровый стланик и колючие вересковые островки идти напрямую. Резвая Ра побегала по альпийскому лугу и выгнала из травы трёх рябчиков. Птицы прыснули в разные стороны. Лайка покрутила мохнатой головой, соображая, за какой из них погнаться, да и, вильнув хвостом, бросила эту затею и переключилась на своё любимое занятие: загонять на кедры и пихты юрких бурундуков и белочек и самозабвенно облаивать.

Илья вспомнил, как днём раньше, продираясь по лощине в смешанном лесу, они случайно одного за другим подняли два выводка глухарей, хоронящихся в высокой траве. Сначала четырёх, бесполезно побегав за ними – птицы уже были на крепком крыле – следом аж шестерых серых жирных, каждый весом до трёх килограммов, молодых глухарей; но Михалыч в нынешний поход ружья не взял – на что в горах этот лишний груз, когда не сезон, а в руки кто же сам-то добровольно дастся?

На северном склоне хребта между утёсов-останцев блеснула овальная линза-снежника. Хорошо томительным и жарким полднем пройтись по дышащему холодком этому вечному гигантскому сугробу, усыпанному мелкими оплавленными шариками спёкшихся на солнце льдинок!

Насладившись прохладой, таёжники продолжили своё карабканье на очередное горное седёлко, где между мареновых валунов рыжели черничники, темнел своим багровым листом ядовитый горец, ржавели увядшие лопухи ревеня, солнечно поблескивали изящные цветки северной пальмиры, чешуйчатыми коврами зеленел бадан-чагыр.

Расторопная лайка, как всегда, забежав вперёд, выгнала из-под скал девять полярных куропаток. Тяжело поднявшись в воздух, они, едва разлетевшись веером, тут же попадали в траву. Птицы были желтоватого окраса, хвосты и крылья в белых манжетах.

– К зиме эти жительницы нашего высокогорья вылиняют и станут совершенно белыми, – пояснил Михалыч с восторгом наблюдавшему за куропатками Илье. – Ра, ко мне! – приказал Лепехов собаке. Та, приопустив свой хвост крючком, с виноватым видом подошла к хозяину. – Их, Илюша, даже и здесь, на двухкилометровой высоте, осталось не так и много. Полярные куропатки давно уже занесены в Красную книгу. Мы с мужиками их не трогаем, чтоб хоть немного восстановились…

За разговором путники перевалили очередной скалистый бугор. Вот здесь-то их и поджидала главная встреча. Почти одновременно они заметили на щебнистой возвышенности сидящего крупного медвежонка. Он увлечённо смотрел на изрезанные почти отвесными, с редкими мраморными выходами по логам, отроги Сметанинского белка, громадно вздыбившиеся напротив, через ущелье, за водоразделом реки Кедровки.

А буквально в следующее мгновенье таёжники увидели другого медвежонка. Он на четырёх лапах косолапил ниже возвышенности по россыпям, поперёк движению ягодников, метрах этак в двадцати пяти. И направлялся прямо на лайку, невидимую ему из-за нагромождённых каменных плит. Ра до самых мохнатых кончиков своих аккуратных ушей была поглощена охотничьими делами: с азартом разбрасывала землю из барсучей норы.

Ветерок струился с востока, от медвежат; людей и собаку они учуять не могли. Но лайка-то на пути! А ведь где-то рядом в скалах отдыхает мать-медведица! Ра, увидев медвежонка, непременно залает, он побежит к матери; разъярённая медведица – кинется на собаку, та, ища спасения, к Илье и Михалычу, а у них лишь берёзовые посохи, два перочинных ножичка да паевки за спиной. И не то что рощи, а даже ни одного кедра поблизости, куда бы можно было забраться в случае чего. Илья с горечью усмехнулся: – «Ну, точно – мы здесь, как три волосинки на лысине! Ситуация… Веселее и не придумаешь!»

Михалыч громко закричал, чтобы привлечь к себе внимание косолапящего медвежонка. Тот услышал, остановился, повернулся в их сторону. Старый таёжник вскинул руки вверх и замахал: «Ступай, мол, прочь, бедолага толстопятый!» Медвежок, как показалось Илье, обрадовался этим жестам, скорее