Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

беседка, в середине которой по-армейски была вкопана обрезанная бочка из-под машинного масла – для окурков. Илья лет двадцать как бросил курить, но сюда иногда заглядывал, особенно когда здесь бывал Лапочкин.

Каждый наверняка сталкивался в жизни, и не раз, с таким: увидел человека впервые, еще и словом не перекинулись, а уже чувствуются расположение друг к другу и взаимная симпатия. Будто теплый и родной воздух начинает клубиться-струиться по всему пространству вокруг.

Или наоборот: прошёл некто случайно мимо тебя, ты его и знать-то не знаешь, но душа настораживается, или, как говаривала мать Ильи, окатыживается. Мнится, что и фиалки с георгинами на ближней клумбе еще мгновенье – и повянут, засохнут… Неизвестно откуда взявшаяся неприязнь иногда доходит до холодных мурашек по коже. Пожившие люди называют это несовместимостью характеров. К сожалению, на жизненных путях-дорожках встречается и подобное.

В молодости Илья зачастую лез напролом со своим расположением и к таким, всё пытался объясниться, найти хоть что-то общее, обнадёживающее, прокинуть мосток между душами – словом, как с горечью усмехался он впоследствии: скрестить ужа с ежом. Шишек было набито – и не сосчитать! Как тут строчкой в лыко не вспомнить мудрые материнские советы:

– Отходи, сынок, от таких, не связывайся. Только время угробишь, да еще и беды хлебнёшь, – бывало, наставляла мать и, вздохнув, убеждённо добавляла: – Не нами сказано про пир библейских нечестивых. Так вот и тут что-то вроде этого…

А в Леониде Николаевиче Альков сразу почуял и распознал родственную душу. Разговоры на перекурах и в паузах между зачистками танков велись непринуждённо и обо всём. Лапочкин неплохо знал современную эстраду, в основном ту, что находилась на зыбкой грани поп-музыки и рока. Молодёжные течения речитативного рэпа собеседников не интересовали. Народные песни и Высоцкого оба любили послушать, если неутомимо перебирающий радиостанции в транзисторе Женя вдруг натыкался на них. Он уже знал вкус товарищей по работе, поэтому без напоминания останавливался и даже прибавлял звук.

О политике не говорили вообще, хотя это так несвойственно среди нынешних сообществ мужиков, прозябающих в тягомотных буднях, когда изо всех дыр только и слышно: Путин-минутин… Медведев – объедьев… Этот чёртовый Чубайс – обобрал до нитки на … А пронырливый Немцов – третье между ног яйцо… Игорь Сечин – бесом мечен… А наши губернаторы – страны утилизаторы…

Однако толочь в ступе эту отравленную средствами массовой дезинформации и досужими сплетнями гнилую воду двум соотечественникам, повидавшим на своём веку всякого, почему-то и в голову не приходило. И это, наверное, было правильно. Ковыряться в обрывках своих и чужих измотанных нервов, без конца посыпать голову пеплом, казниться и при этом знать, что изменить нынешний фантасмагорический порядок вещей не в силах ни ты, ни твой собеседник – это, по большому счёту, изощрённая разновидность самокопания, от которой всего-то шажок до пропасти садомазохизма.

– Нытиков и слюнтяев, Илюша, и без нас хватает, – обронил однажды на перекуре в беседке Леонид Николаич. – По мне так: солнышко на небе – на душе тепло; дождик льёт – на душе свежо. Внучка моя, крохотулька, новое словцо выучила и произнесла – так вообще весь мир в цветах радуги!

– Так-то оно так, – недоверчиво согласился Илья. – Но ответь мне, Лёня, на один вопрос: ты всегда по жизни был таким вот образцово-показательным и смиренным?..

– Особо-то не лезь под шкуру, дружок, – снисходительно, как показалось Алькову, погасил усмешку Лапочкин. – Я всё-таки тебя хоть чуток, да постарше. И в матушке Москве почти все сознательные годки свои прожил. Кое-что видел и знаю… Мои Люберцы – это давно уже практически один из спальных районов расползающейся вширь и вкось, как тесто на дрожжах столицы. Это тебе, Илюша, всё здесь видится как непривычное и новое, многое в диковинку. А у меня глаза пусть и замылены на отдельные вещи, но если глазыньки мои как следует протереть и напрячь, то я могу не только расслышать, но и даже отсюда сверху разглядеть вагоны, что мчатся под землёй в метро.

– Ишь, как изящно ты поставил меня в стойло: помалкивай, дескать, молокосос приезжий…

– Эх, Илюша, не о том ты вовсе загрустил! – с явным сочувствием к непонятливости друга произнёс Лапочкин. – Ты же сам рассказывал, как много ездил, видел. И наверняка опыта и наблюдений у тебя немалый короб, да, возможно, и не один. Однако я-то говорю не о тебе, а о себе. Ты же только что, назвав меня смиренным, чуть ли не в монахи записал. – Леонид Николаич весело хмыкнул: – Знал бы, дружок, какой я монах! Точно бы перекрестился.

– В каком смысле?

– Да в самом прямом.

– Что-то ты, Лёня, быстро переметнулся в область недомолвок и гаданий. А я в этом не силён. Ты же знаешь: я простой, как сибирский валенок. Пим кержацкий.

– Вот Остапа и понесло! Сбавь-ка, дружок, обороты да выслушай старшего товарища до конца.

– Всё. Уразумел. Как видишь, я – одно большое ухо. – Илья шутливо сощурился: – Теперь каждый чих твой уловлю.

– Начнём, дружок, с вопроса. – Леонид Николаич оглядел всё вокруг себя – и цистерны на путях, и возвышающийся за пакгаузом корпус, где изготавливали и разливали по пакетам майонез «Три желания» и стоящие чуть в сторонке огромадные баки, вздохнул и начал: – Как ты думаешь, почему я здесь оказался? Из Люберец сюда добираться не ближний свет…

– Наверное, на заработки польстился?

– Не-эт! Такие деньги я мог бы и там у себя найти. Водитель с тридцатилетним стажем. Первый класс, все категории, опять же опыт кое-какой имеется.

– Тогда почему?

– Укрыться надо было на какое-то время, поменьше маячить в Люберцах. Переждать, пока всё уляжется. Сначала тяготился, а потом ничего, обвык. Теперь отсюда и на пенсию думаю уйти…

– Вон оно как! Поди натворил чего? Колись!

– Да уж было дело! – Лапочкин помолчал. И вдруг неожиданно выдал: – Однако крови на мне нет.

– Какой крови? Ты чё – из бандитов, что ли?

– Скорее из робин гудов, – отшутился великан. – Ну да тебе сходу и не понять – ведь ты в Москве без году неделя. И девяностые тут не захватил…

– Но телевизор-то смотрел. И прекрасно помню, что про вас показывали.

– Да там и десятой доли правды не было. Мы другой раз с ребятами поглядим, чего эти журналюги отчебучат, так потом дня три или смеёмся, или плюёмся. Столько вранья и страшилок нагребут. Про того же нашего товарища Серёгу Тимофеева, больше известного как Селиверст. Так его поразукрасили. Уж он и зверь, и нелюдь. А я-то его хорошо знал. Парень был душевный и башковитый, справедливый и, как теперь говорят: