Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

не то что закопаем, а просто сотрём в порошок. Как там в песне поётся: «И никто не узнает, где могилка твоя». Подчёркиваю – никто и никогда! А теперь поднялись и – пошли вон! Два раза я не повторяю.

– Ребята потом наводили справки. Оказалось, что нас замели фээсбэшники. Сотики – дело денежное, золотые реки. Вот они и наложили свою лапу. – Леонид Николаич затянулся последний разок и бросил окурок в обрезанную бочку-пепельницу. И, поднимаясь со скамейки, заключил: – А крыша из спецназовских «масок-шоу», как ни крути, самая прочная и надёжная.

– Погоди минутку, Лёня, – задержал Илья друга. – Опнись еще чуток. Как говорится: коль пошла такая пьянка – режь последний огурец. И у меня есть что добавить. Ты же знаешь, до вас я работал грузчиком. Там у нас в бригаде пашет такой шустрый и неутомимый мужик – Александр Сергеич Козлов, ребята его в шутку величают Пушкиным. Он и вправду чем-то неуловимо походит на нашего великого поэта. Родом он из Выхино. И в те же годы, как и ты, входил в тамошнюю группировку. Рассказывал, что она была разбита на пятёрки, дисциплина, как в армии, драки и перестрелки – это мама не горюй! Но разговор не о том. Когда страна начала приходить в себя, тебе ли не знать, как те из главарей, кто посмышлённее и похитрее, всяким макаром полезли во власть, в легальный бизнес. А у некоторых-то за спиной много чего нехорошего да кровавого. Надо бы спрятать концы в воду. Вот и стали дружки нашего Александра Сергеича, ну, те, что тоже из группировки, погибать: кто-то якобы случайно упал с платформы под проходящую электричку, другой свалился перед поездом на рельсы в метро, третий загнулся от наркоты, четвёртого сбило машиной на перекрёстке, и прочие смерти, но все в том же роде. Видя такое дело, наш Александр Сергеич не стал дожидаться своей очереди, а по-тихому слинял сюда, в Текстильщики, не хуже, как ты, устроился грузчиком и даже на первое время снял комнату рядом с комбинатом, чтобы из подъезда – раз и сразу в проходную, пока не улягутся все эти страсти-мордасти. Как он сам теперь говорит с юморком: «Так вот под комбинатовской юбкой и сберёгся…».

– И у нас несколько ребят в те годы пропали бесследно, – добавил Лапочкин. И уже на выходе из беседки оглянулся, посмотрел Алькову в глаза и со вздохом покачал головой: – Разбередил ты мне душу, Илья, так, что хоть снова садись да закуривай, чтобы нервы успокоить. И в кого ж ты такой любознательный?..

Работала в их смене кладовщицей черноглазая и полная, про таких говорят – в теле, среднего возраста татарка Гульнара, родом откуда-то с Волги, женщина, в общем-то, улыбчивая и общительная, однако приметил Илья за ней одну особенность: татарскую нацию она считала превыше всех, к остальным относилась снисходительно. Была деревенской, с её слов можно было понять, что село их богатое, дома каменные, сады и огороды, на улицах проложен асфальт, опять же в каждой усадьбе непременно своя баня.

– Коль всё так хорошо, – съехидничал как-то в курилке Женя. – Зачем в Москву-то попёрлась?

– Молоко еще не обсохло на губах, сынок, лезть меня учить!

– Да не учу я! Просто интересуюсь… – от такого напора потерялся парень.

– Гульнара, а бани у вас какого типа? – Илья решил направить разговор в более спокойное русло. – Русские или, может, сауны?

– Не знаю я никаких русских. У нас свои…

– Что-то о татарских я и не слышал… Какие у ваших особенности?

– Как какие? Парилка с каменкой, полки, предбанник.

– И веники?..

– А куда же без них – и берёзовые, и дубовые.

– Так это ж всё есть и в нашей русской бане! Ты не о ней ли?

– Какая такая русская? Скажешь тоже! – Гульнара усмехнулась как-то нехорошо. – Деревня, где ваши, русские, живут, от нашего села через реку. Бывала там… И представь себе: ни в одном дворе не видела никакой бани. Одни избушки-развалюшки зачуханные и алкашня кругом.

– Ты, подруга, по одной деревне не судила бы о целом народе. Побывай у нас в Сибири, посмотри, там такие хоромины у русских, а уж бани на любой вкус. – Илья не удержался и передразнил кладовщицу: – И представь себе – все они именуются только русскими! И названию этому уже не одна сотня лет.

– Да уж, Илюша, правду говорят: язык-то без костей! – Женщина поджала обидчиво полные губы и, вздохнув, засобиралась: – Что о пустом молоть, пойду работать… – И уже на выходе из курилки победно обернулась: – А нашим татарским баням не одна тысяча лет!

Мужики невольно переглянулись и пожали плечами: ну, что тут скажешь, кроме народного – таким хоть кол на голове теши…

4

Вот и сподобился Илья впервые за полтора десятка лет взойти на трап пассажирского самолёта. Сегодня многое было в диковинку. Взять те же тщательные досмотры-осмотры:

«Ишь ты! Шмонают, как шпионов», – весело подумалось Алькову, когда выдёргивал из брюк поясной ремень с металлическими застёжками и доставал из карманов сотовый телефон и мелочь и складывал их в угловатый пластмассовый тазик. Проходя через дугу металлоискателя, усмехнулся: «Да, это тебе не Союз! Хотя и в те благословенные годы тоже всякое случалось…»

…Гудроновые швы между плит на бетонке размякли от жары и пованивали бензином. У широкого трапа Ил-62 толпились пассажиры, вылетающие из Новосибирска в Хабаровск. Илья Альков стоял в сторонке, он вообще по жизни не любил расталкиваться локтями, а здесь – тем более: в руке билет, где указано место; портфель с вещами и гостинцами сдан в багаж, можно и постоять на солнышке, пропуская вперёд тех, кому не терпится плюхнуться в удобное кресло в салоне лайнера. «Лететь четыре часа, еще насижусь», – лениво думалось Илье, пока он разглядывал попутчиков в надежде встретить кого-нибудь из сахалинских знакомых.

Вот группа курсантов с малиновыми погонами и моложавым бравым майором впереди дисциплинированно стоят и ждут своей очереди. Судя по всему, они из военно-политического училища. Есть такое в столице Западной Сибири. А вот пожилая цыганка в блузке и роскошной цветастой плисовой юбке. На толстой загорелой шее поблескивают крупные огранённые бусы, на запястьях серебряные браслеты, на пухлых пальцах перстни и кольца из червонного золота. Рядом с ней трое рослых, похожих на неё молодых цыган, скорее всего, сыновья. У самого трапа громоздится крупный мужчина в помятом костюме и с всклокоченной шевелюрой. «И ты здесь, – отметил про себя Альков. – Значит, и дальше лететь вместе».

Сегодня утром на аэродроме в Усть-Каменогорске, когда