Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Лезь в бак, а то вон уже две вакуумки подрулили и стоят у противоположного люка. – Антон Сергеич стал серьёзным. – Объясняю задачу. Они будут откачивать гущу, которую ты им – если, конечно, пролезешь – будешь сгонять со всего днища. Давай, браток, приступай с Богом!

Илья, пусть и не щучкой, но сноровисто пролез в люк, принял снаружи поданную мастером чуть удлинённую швабру с набитой понизу толстой резиновой полоской и, утопив по щиколотку сапоги в гуще, осторожно прошёл по скользкому полу к противоположному люку. И приблизившись, крикнул водителям, чтобы бросили шланг внутрь. Крик не весь ушёл наружу, было ощущение, что большая половина этого металлически-раскатистого звука гулким эхом разнеслась по пустой, циклопического размера ёмкости, пока не растаяла в темнеющей выси бака.

Первым откликнулся здоровенный, под два метра, мужчина, широкоплечий, с проседью в русой, аккуратно выбритой на скулах, бородке и благородным породистым лицом.

Принимая шланг, Илья еще подумал: «Смотри-ка, какая благообразная физиономия – прямо как у министра!» Водитель мельком глянул на незнакомого слесаря и тут же вернулся к машине включать вакуумный насос. Альков без какой-либо раскачки начал порционно сгонять масляную гущу к всасывающему в себя всё, что попадалось, ненасытно чавкающему отверстию гофрированного шланга. Масло было хоть и вязким, но жидковатым, и поэтому даже горячая вода, что для разжижения в своих цистернах-кузовах обычно подвозили эти же вакуумные автомобили, сегодня не понадобилась.

К полудню бак был подчищен и досуха вылизан, а в кармане у Алькова похрустывали две новенькие купюры достоинством по тысяче каждая. По дороге в столовую Илья предвкушал, как в выходные приедет к дочери и они отправятся потратить этот будто свалившийся с неба «калым» в кафе «Синдбад», что уютно укрылось под могучими дубами и тенистыми липами в студенческом городке. Там выбор кушаний всегда широк, а блюда ароматны и настолько вкусны, что их без какой-либо натяжки спокойно можно сравнивать с домашними.

На следующую смену Альков с напарником, недавно вернувшимся из армии Женей, непоседливым и подвижным, как ртуть, парнем получили наряд на перекачку подвезённого масла из железнодорожной цистерны в освободившийся танк. Залезли под вагон, соединили металлическую головку шланга с нижним клапаном, отвинтили заглушку, и потёк тягучий продукт по воздушному стометровому маслопроводу в многотонную ёмкость.

– Идём, Илья, пить чай, – сказал Женя, когда они выбрались из-под опустошаемой цистерны. У молодого напарника, как подметил Альков, была особенность – к коллегам любого возраста обращаться по имени, без всяких там прибавок «дядя» или «тётя», либо отчества. Хотя половина работников в цеху годились парню в отцы и матери. Исключение составлял один лишь начальник Михаил Георгиевич, которого парень величал, как положено, и, как опять же подметил Альков, малость побаивался. Видать, такая нынче молодёжь американизированная пошла, что ей не до уважения к старшим, не до традиций. Хотя как сказать…

В работе Женя был предупредительным, старался сделать больше сам; Илья не помнил случая, чтобы парень где-то отлынивал, увиливал от трудностей. И эта старательность напарника Алькову импонировала, потому что он и сам по жизни был таким.

– Евгений, чайку подогрей, – раздалось из-за спины от двери, когда Илья, выпив вторую кружку, отодвигал порожнюю посудину на середину стола, ближе к открытой сахарнице и пластмассовой корзинке с печеньем. Вчерашний, высокий, как коломенская верста, и широкий, как шкаф, мужчина-водитель прошёл через бытовку, опустился на свободный стул и шумно выдохнул: – С восьми часов откачивали отстойник – думал, помои эти никогда не кончатся! Но вроде бы всё. Сейчас грузчики зачищают днище на сливе. Это они сдуру ветоши и бумаги туда наскидали.

– А я, Лёня, что говорил? – резво встрепенулся напарник. – Я Антону, когда он на нас попёр, сразу влепил, что мы с этим отстойником отродясь и близко не стояли. А он мне: «То да сё, а может, это ваш новичок еще не разобрался, что к чему, и напортачил». А я ему так и отрезал: ищи в другом месте!.. Нашли-то хоть как?

– Да вечером же на пересменке и поймали одного грузчика. До мусорки от складов тащиться далёко, вот они и приспособились: за угол завернут, вывалят, и – назад с пустым ведром.

– А эти тупари, что – не могли врубиться, что засерают слив?

– Когда прихватили его, он что-то замямлил, что «мы, мол, думали – это помойка и, все сюда валят…» – Водитель усмехнулся уголками губ. – За это «валят» так и хотелось ему навалять, да сдержался. – Мужчина отхлебнул из пододвинутой к нему кружки крепкого чаю и повернулся к Алькову. Илья обратил внимание на любопытную наколку на внешней стороне правой ладони водителя: пара миниатюрных, но хорошо прорисованных боксёрских перчаток на зелёном шнурке, такие обычно висят на стенах в спортзалах рядом с рингами. – Давай знакомиться, дружок. А то вчера некогда было. Я, как ты уже слышал, Леонид, по батюшке – Николаевич. Теперь твоя очередь.

– А я Альков, – невпопад назвал свою фамилию Илья. Его как-то сбило с толку несколько фамильярное «дружок». Что-то было в этом слове снисходительно-покровительственное, в чём Альков, как он сам полагал, уж точно никогда не нуждался. Однако нотки добродушия, проскользнувшие в устах великана, обезоруживали и располагали к этому человеку, потому-то Илья и продолжил миролюбиво: – Зовут Ильёй, по отчеству Семёныч. А фамилию свою редкую я тебе уже сболтнул.

– У меня тоже редкая. – Мужчина весело посмотрел собеседнику в глаза, словно готовя того к чему-то неожиданному, но хорошему. – Лапочкин.

– Да ну? – невольно со смехом вырвалось у Ильи, и он, мысленно одёрнув себя за несдержанность, быстро поправился, извинительно произнеся: – Я не хотел, Леонид Николаич, само вырвалось.

– Не ты первый, кого это потешает…

– Ну, да ты сам понимаешь. – Илье начинало нравиться общение с этим великаном, и он охотно пояснил: – Как далеки друг от друга форма, то есть твоя фамилия, и содержание… – Альков руками, насколько смог охватить, очертил вокруг себя свободное пространство и широко улыбнулся: – Оно ведь потянет не меньше чем на сто двадцать килограммов?

– Сто тридцать пять, если быть точным. А в тебе, Илюша, сколь?

– На двадцать кг меньше твоего. Да ведь и ростом я пониже примерно на такую же цифру, да вот только в сантиметрах.

– Однако ж ты тяжёл для своих – 175–177. Даже на вид…

– Косточка-то крестьянская, трудовая. Ничего полого, никаких пустот природой в ней не предусмотрено.

– Батька мой, Николай Леонтьевич, тоже из деревни, из-под Вологды. – Леонид Николаевич помолчал, отхлебнул чая и усмехнулся своим мыслям: – По твоему раскладу, Илья Алексеич, я должен весить не менее ста семидесяти. Выходит, косточка моя, как ты говоришь, полая