Автостоп по краю лета - Алексей Крайнов

на длинных деревянных лавках за рядами простых столов, укрытых белыми скатертями. Еду раздавали из больших чанов послушники в монастырских одеждах, священник в зале читал вслух молитву.

Все эти гости, в их числе и я, ели в монастыре бесплатно! Вот это да: монастырская братия и их хозяйство обслуживают и кормят всех этих паломников каждый день!

Еда была простая, но её было вдоволь. Крупные ломти хлеба на столе, щи, рисовая каша, компот. Кажется, сегодня я буду сыт без моей гитары – благодаря монахам.

Столь неожиданная забота о простом и насущном, а именно о питании гостей, меня растрогала. Хотелось отблагодарить монашескую общину чем-то полезным. Посмотрим, на что я сгожусь.

Глава 36

Ну что же, друзья, скажу сразу: в Оптиной пустыни я провёл три дня. Там, как и хотел, я увидел монашескую жизнь вблизи и даже попытался подражать ей. Не знаю, как монахи живут там десятилетиями, мне и три дня показались подвигом.

* * *

Моими соседями по спальне оказались два друга, приехавшие сюда с неделю назад. Один, постарше, лет тридцати, – крупный мужик с кудрявой светлой бородой, другой – скорее городского вида парень, худой, по виду вчерашний студент.

Моего нового бородатого знакомого звали Пётр, он оказался разговорчивым собеседником, накопившим определённый опыт в духовной среде. От него я услышал несколько интересных историй, которые звучат, наверное, только в таких местах.

Для начала Пётр поведал мне о здешнем монахе, бывшем крупном бизнесмене. Тот пожертвовал в Москве всё основное имущество, а здесь, перед Оптиной, у ворот раздал последнее. Всего год был послушником, потом в схиму постригся. «Сегодня его видел, – заметил мой сосед, – не знаешь – не догадаешься».

Чуть позже, глядя на мои вечерние бдения, Петр предупредил меня об опасностях чрезмерного усердия. По его словам, читать молитвы следовало аккуратно: «В прошлом году один послушник старался-старался, так пока молился – с ума съехал, чертей видеть начал. Увезли в психушку».

«Оптина старцами свята, – разъяснял мне Пётр, – их тут почитают: тех, что раньше жили, да и современных тоже. Один сейчас здесь живёт, с ним раз в неделю после службы в храме можно побеседовать. Ну как побеседовать – спросить о чём-то важном. Всем отвечает».

* * *

Вечером ко мне подошёл один из священников и, прогулявшись со мной по территории, расспросил, кто я и что бы хотел делать в Оптиной.

– Пожить, поработать, посмотреть, как живут монахи, примерить на себя, – перечислил я.

В ответ услышал:

– Ну, хорошо, поживи.

Священник дал мне пару книг – для чтения и молитв.

Пётр подсказал мне, какое правило нужно читать вечером, и я, присмотрев уединённое место во дворе за постройкой, с энергией неофита погрузился в псалмы.

Закончил ближе к одиннадцати вечера, и после правила вспомнил одну песню, записанную в альбоме с Майком – ту, что он неожиданно для меня высоко оценил:

Он уходил, почти не плача,

Земля же трескалась, скорбя.

Он светлым Словом был назначен

Любить и умереть, любя.

* * *

Подъём в шесть утра. Умываюсь и выхожу со своими знакомыми на утреннюю службу в главный храм – Введенский собор, расположенный совсем рядом с нашей кельей.

Наиболее старательные прихожане усердно отбивали поклоны, многие – на полу на коленях. Монахи стояли в первых рядах; в важные моменты службы они выстраивались в две линии по центру храма.

Сразу после службы, около половины девятого утра, – небольшой завтрак в трапезной.

После завтрака, с девяти до двенадцати, – работы.

Ко мне приставили послушника, который разбирался в местном хозяйстве, он направлял меня в плане задач всё моё время в монастыре. Было заметно, что таких, как я, трудников отправляли на простую физическую работу. Я колол дрова, носил большие мешки с продуктами со склада в трапезную, переносил с товарищами мебель между зданиями, убирал мусор на территории, словом, занимался самыми приземлёнными делами.

За работой я иногда сталкивался с монахами, готовившими пищу на кухне: они варили супы в металлических чанах и пекли ароматные просфоры в кирпичных печах. Один раз мне привелось заглянуть в цех, где они собирали в массивные связки и выкладывали на стол только изготовленные пахучие жёлто-янтарные свечи. Всё это они делали в своих чёрных одеждах, надев поверх фартуки, в гражданское платье никто из них не переодевался.

С двенадцати до двух часов – перерыв, в том числе на обед, после чего вторая смена работы – до четырёх пополудни.

После первого своего обеда в Оптиной я успел сходить в душевые, оборудованные для проживающих в монастыре, и даже устроил там тайком постирушку, развесив затем бельё на дужках кровати.

В пять часов – вечерняя служба, снова во Введенском храме. В мой первый полный день, когда я смог её посетить, она закончилась в девятом часу. После этого – ужин и свободное время, часть которого я снова направил на вечерние чтения.

Засыпая без рук, без ног, с молитвами в голове, я признался себе, что просто не ожидал такого напряжённого распорядка. Притом где? В монастыре, который по определению производит впечатление тихой, умиротворённой обители!

Так вот, это милое для внешних глаз умиротворение достигается каждодневным трудом всех обитателей пустыни – от настоятеля, монаха, послушника до последнего заезжего трудника вроде меня. И это я только про внешнюю жизнь монахов, а есть ещё и духовная…

На этих мыслях я отключился до скорого подъёма.

Глава 37

Следующие дни прошли в таком же напряжённом графике, зато с новыми историями.

На второй день в свободное послеобеденное время я взял гитару и уединился с ней в густом лесу за территорией монастыря. Там вились ухоженные тропки и были вкопаны лавочки, на одну из которых я и присел. Я играл для себя, совсем негромко, желая переключиться и отвести душу.

Мимо иногда проходили обитатели пустыни; к счастью, никто не обращал на меня особого внимания.

И вот идёт монах, весь в чёрном, – и вдруг сворачивает и присаживается на мою скамейку.

Мы разговорились. Оказывается, человек до монастыря был музыкантом, играл и на гитаре. Он попросил у меня инструмент, взял несколько аккордов, поиграл переборами и даже показал мне мелодический приём на первых струнах! Сказал, что скучает по музыке, но пение на службах его утешает. Покинул он меня со словами:

– Мне пора идти, а то ещё батюшка увидит, не одобрит!

Монахи – тоже люди! Известный вроде бы