От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

песни, высмеивающие гостей, которые казались им слишком жадными. Отметим, что дружина жениха была обязана дать денег подружкам невесты. И в тот момент, когда атмосфера разряжалась, вперед выступал дружко, представлявший сторону жениха, и своими шутками, прибаутками и танцами веселил собравшихся. Затем, под водку, рассказывались всякие пословицы и забавные истории. Он устраивал состязание шутливых выходов подружек невесты и дружины жениха. Мы снова можем отметить чередование плача и смеха, «плачевой и смеховой культуры». При этом плач в большей степени исходил от женщин, а смех – в большей степени со стороны мужчин[364].

Похоронные причитания

Это практически исключительно женский фольклор. Плакальщица использовала традиционные схемы, на которые нанизывала конкретные детали касательно обстоятельств смерти, личности усопшего, судьбы сирот и т. д. Приведем несколько примеров.

«<…> Ни с которой дальной староночки,

Видом то ево будем не видно,

Слыхом то ево не слыхать,

Западут ево следы снежком белым,

Призадует то ветром буйным <…>»

«<…> Оставляш, родимой батюшко,

Сиротать меня, горевать меня,

Ходить в нужде, в печалюшке,

Горькими слезьми уливатца,

Ходить то в ноготе, босоте,

Оставил нас кокушечкох,

Оставил нас горюшечкох,

Сировати, горевати, плакати <…>»[365].

Плакальщица – это своего рода пифия. В этом жанре процветали профессионалы, но каждая женщина должна была уметь причитать по своим близким. Чуть позже мы поговорим об исследовании, посвященном одной известной плакальщице.

Можно было бы подумать, что здесь не найдется места смеху, однако после поминальной трапезы с небольшим количеством алкоголя допускались шутки. Но главное, что иногда сами поминальные обряды содержали важную смеховую часть. Приведем в качестве примера Радуницу, праздник поминовения мертвых, который следует за Пасхальной неделей[366]. Согласно В. Я. Проппу[367], в этом празднике участвовала вся деревня, каждая семья шла проведывать могилы своих родственников. Женщины причитали. Затем усопшим преподносили еду и питье: на могилы, которые представляли собой небольшие земляные насыпи, клали яйца, раскрошенные блины, выливали масло и водку. Затем присутствующие сами начинали есть и пить, а их грусть уступала место радости, которая могла повлечь за собой любого рода излишества.

По замечанию Карамзина, «наш народ, по языческому обычаю, пирует и пьянствует над могилами мертвецов». В пословице ясно говорится: «На Радуницу утром пашут, днем плачут, а вечером скачут». Устраивался поминальный пир, который часто, под воздействием большого количества выпитой водки, перерастал в разнузданное веселье. В каком-то смысле умерших призывали благотворно повлиять на урожай. И здесь мы видим еще одно проявление аграрной религии с ритуальным чередованием плача и смеха. Поэтому частые сцены плача, в большинстве своем устраиваемые женщинами, не следует толковать прямолинейно. В этой мысли мы ушли довольно далеко от Леруа-Больё.

Плакальщица Ирина Федосова

О конкретных плакальщицах сохранилось мало исторических документов. Однако среди них есть одна, о которой были написаны книги и статьи[368], поскольку тот факт, что она была неграмотной крестьянкой, нисколько не помешал ей стать великой народной поэтессой. Мы говорим о плакальщице Ирине Федосовой. Она родилась в 1831 году, а умерла в 1899 году. «Магическая сила» ее искусства покорила не только ее соотечественников-крестьян, не только фольклористов, которые приезжали послушать ее, но также знаменитых писателей, композиторов и певцов.

Ирина Федосова

Горький, который слышал ее выступление в 1896 году в Нижнем Новгороде, не раз возвращался к этой «магической силе» (его выражение) и к тому незабываемому впечатлению, которое она произвела на него. Именно о ней рассказывает он в этом описании, взятом из романа «Жизнь Клима Самгина»:

«<…> с эстрады полился необыкновенно певучий голос, зазвучали веские, старинные слова. Голос был бабий, но нельзя было подумать, что стихи читает старуха. Помимо добротной красоты слов было в этом голосе что-то нечеловечески ласковое и мудрое, магическая сила, заставившая Самгина оцепенеть с часами в руке. <…> Но он не мог оторвать взгляда своего от игры морщин на измятом, добром лице, от изумительного блеска детских глаз».

В своем эссе 1896 года «Вопленица» писатель говорит:

«Федосова вдохновляется, увлекается своей песнью, вся поглощена ею, вздрагивает, подчеркивает слова жестами, мимикой. Публика молчит, все более поддаваясь оригинальности этих за душу берущих воплей, охваченная заунывными, полными горьких слез мелодиями[369]».

В начале 1870-х годов Некрасов использует мотивы этих причитаний в своей поэме «Кому на Руси жить хорошо» (1863):

«Падите мои слезоньки

Не на землю, не на воду,

Не на господень храм!

Падите прямо на сердце

Злодею моему!

Ты дай же, боже Господи!

Чтобы тлен пришел на платьице,

Безумье на головушку

Злодея моего!

Жену ему неумную

Пошли, детей – юродивых!

Прими, услыши, господи,

Молитву, слезы матери,

Злодея накажи!..»[370]

Мельников-Печерский также вводит этот мотив почти дословно в причитания, которые сопровождают похороны молодой девушки Насти:

«На полете летит белая лебедушка,

На быстром несется касатка-ластушка.

Ты куда, куда летишь, лебедь белая,

Ты куда несешься, моя касатушка?..

Не утай, скажи, дитя мое родное…

Ты в какой же путь снарядилася,

Во которую путь-дороженьку,

В каки гости незнакомые,

Незнакомые, нежеланные?»[371]

В 1895 году Римский-Корсаков был дважды на ее выступлениях и сделал слуховые записи ее напевов. Певец Шаляпин также говорил в своих воспоминаниях о неизгладимом впечатлении, которое она произвела на него:

«…только в ее изумительной передаче мне вдруг стала понятна глубокая прелесть народного творчества. Неподражаемо прекрасно “сказывала” эта маленькая, кривобокая старушка с веселым детским лицом о <…> Предо мною воочию совершалось воскресение сказки, и сама Федосова была чудесна, как сказка»[372].

Первым, кто открыл поэтический талант Ирины Федосовой, был Елпидифор Васильевич Барсов[373], который в молодости преподавал в петрозаводской семинарии. Он рассказывал, что в детстве его самого очень впечатляли причитания женщин на кладбищах:

«…я любил присоединиться к сборищам на могилах, где каждый праздник после обедни происходили народные плачи о близких и родных. Мало понимая, что совершается вокруг меня, под воздействием общего горя плакал и я вместе с плакавшими»[374].

Возможно, именно эта склонность и подтолкнула его к тому, чтобы записать причитания Ирины Федосовой, когда он познакомился с ней в Петрозаводске. Вопленица была тогда известна во всем Заонежье, ее постоянно звали в окрестные деревни на свадьбы и похороны. В течение