От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

в несчастии своего обвинителя. В XVIII веке демонстрации одержимости часто бывали лживыми, что доказывает, что в нее уже больше не верили. В 1715 году Петр I издал указ, согласно которому всякого одержимого (-ую) было необходимо задержать, с тем чтобы определить, имела ли место симуляция.

Так, в 1714 году некая Варвара Логинова, жена плотника, стала одержимой и начала выкрикивать имена. После ареста она в итоге призналась, что хотела таким образом отомстить за своего деверя, которого оскорбили и избили в ее присутствии на свадьбе. Спустя несколько дней после свершившегося она начала выкрикивать, с совершенно бессознательным видом, имена тех, кто избил ее родственника, и так по два-три раза на дню. С 1770 года, во времена царствования Екатерины II, тех, кто был убежден в своей одержимости (чаще всего это были женщины), били кнутом, и это постепенно положило конец подобного рода приступам[341].

Даниил Лукич Мордовцев[342] приводит более современные случаи осуждения и наказания ведьм за одержимость. Например, он сообщает[343], что в одной из деревень Саратовской губернии арестовали одну замужнюю крестьянку с детьми по фамилии Козырева. Она обвиняла себя в том, что у нее на службе было штук 30 чертей, завещанных ей бабушкой по отцовской линии. Козырева утверждала, что сначала она благочестиво, если так вообще можно выразиться в данном случае, использовала их для пересчета песчинок на холме напротив. Затем, когда им надоела такая неблагодарная работа, а одна из соседок стала ей докучать, обвиняемая, по ее же словам, в итоге воспользовалась своей силой и отправила одного из чертей неотступно преследовать эту соседку. Вскоре, войдя во вкус, она стала одного за другим отправлять их преследовать и сводить с ума столько крестьян (и особенно крестьянок), сколько было чертей. Члены деревенского суда сначала приговорили ее к избиению, а потом, признав свою некомпетентность (и, может быть, опасаясь, что ужасная ведьма сменит жертв и примется за них), они отправили всю компанию (ведьму и одержимых) в Саратовский суд, члены которого были более компетентны, более здравомыслящи, а главное, жили дальше от мест одержимости, а значит, находились в меньшей опасности. Этот суд решил приговорить всех к обязательным работам на несколько недель, что, судя по всему, рассеяло безумие.

Во втором случае свекры обвинили молодую женщину восемнадцати лет в том, что она прибегла к ведьмовству, чтобы отравить своего мужа, их сына. Якобы она воспользовалась мышьяком. Тем не менее муж чувствовал себя хорошо. Обе женщины были отданы под суд, было проведено расследование. Никаких следов мышьяка в доме ведьмы не нашли. В конце концов она призналась, что использовала обыкновенную заговоренную соль. Обеих женщин отпустили, но поместили под строгий надзор попа. Мордовцев приходит к выводу, что здравый смысл в конце концов возобладал и в народе, хотя то тут, то там оставались еще очаги неконтролируемого суеверия[344].

Таким образом, несколько моментов отличают деяния ведьм на Руси от поступков ведьм на Западе: считается, что ведьмины шабаши, проходившие на «Лысых горах», устраивались во время оргиастических праздников, соответствующих солнцестояниям и весеннему равноденствию, периоду, когда сами крестьяне устраивали праздники; Сатана, как таковой, на эти праздники не является, его заменяет черный кот или козел, или главный демон по имени Вий, довольно бледное подражание западному князю Тьмы. На Руси мало присутствует сатанинская традиция (характерно, что в романе «Мастер и Маргарита» Сатану по имени Воланд постоянно сопровождают черный кот и «подозрительный тип с козлиной бородкой»).

Православная церковь, окруженная языческими верованиями, которые у некоторых нерусских этнических групп Руси были в ходу до XIV и даже до XVII века, не смогла сделать эти примитивные культы предосудительными и часто довольствовалась тем, что прятала их под оболочкой поверхностного христианства. Наказания носили более спорадический характер, чем на Западе. Обряды, часто совершаемые женщинами, оставались в своей первоначальной форме поклонения природе. Добавим к этому, что некоторые этнические группы, как, например, карелы, соседствовавшие с русскими и принявшие христианство через православие, повсюду имели репутацию колдунов[345].

* * *

Рассматривая большую часть культов, обрядов, верований, суеверий и оккультных практик, где первостепенную роль играют женщины, либо как деятельные субъекты веры или суеверия, либо как объекты преклонения, мы поражаемся их важности для всего общества. Различные категории девушек/женщин, молодых и пожилых, свободно в них проявлялись. Они обладали реальным могуществом, частично магического и сверхъестественного порядка. Очень часто, из-за веры мужчин в действенность женских практик, эти действия сдерживали возможное доминирование мужчин над женщинами и даже позволяли тем в чем-то опередить мужчин. Все эти обряды часто противоречили социосемейной организации, которая, по крайней мере, официально ставила выше мужчину. Сила и повсеместное распространение этих проявлений, а также обширность их географии также объясняют, по крайней мере частично, почему различные политические, административные и иерархические силы так мало повлияли на менталитет крестьян, крепко державшихся за старые верования, которые в большей или меньшей степени сохранились до наших дней.

III. Данные устной традиции

В обществе, где бо́льшая часть населения неграмотна (это касается в большей степени женщин, чем мужчин), устная традиция является ценным отражением крестьянского менталитета. Нам необходимо изучить сохранившиеся в XIX веке жанры фольклора. Однако мы не будем рассказывать обо всей устной традиции[346], а лишь о той ее части, которая может пролить свет на нашу тему.

Сведения об устной традиции далеко не однозначны. Они зависят от конкретного фольклорного жанра (сказки, баллады и т. д.) – с одной стороны, потому что тот или иной жанр может быть создан в большей степени для мужской и/или женской аудитории, так же как может быть воспринят в большей степени мужской или женской аудиторией, а с другой – потому что тот или иной жанр, хотя собраны они были все в основном в XIX веке, может уходить корнями к более или менее отдаленному периоду (по историческим меркам): к доисторическому периоду, к Средним векам, XVI веку или к гораздо более близкому нам периоду. Но если этот жанр продолжали использовать в XIX и XX веках, это значит, что он был жив, что что-то в менталитете, который его сформировал, в темах, которые он затрагивал, продолжало существовать и в (относительно) современное время. И этот момент для нас не менее важен, чем его возможное происхождение.

Четыре фольклорных жанра, которые, как нам кажется, следует разобрать, – это обрядовые песни, лирические песни, сказки и пословицы. И вот почему. Песни: хотя они появились гораздо раньше XIX века, их по-прежнему пели, и они соответствовали актуальным, все еще живым реалиям XIX века. Сказки: хотя они и восходят к глубокой древности, их по-прежнему рассказывали, и они продолжали отвечать современной проблематике (оттого они и популярны). Пословицы: независимо от периода их появления,