От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

плачущих женщин или предполагать иную глупость подобного рода. Нет, есть две роли, которые необходимо было исполнить, – трагическая и комическая. Зерно хоронили для того, чтобы оно воскресло, похороны порождают плач, а воскресение – смех.

Женщины играли в этих обрядах важную роль, так как зерно, положенное в землю и выросшее в растение, подобно семени, положенному в женское лоно и возрождающемуся оттуда. Мы еще увидим случаи, когда плодородие и плодовитость будут приравниваться. Так что женщины имели много возможностей высказываться.

Семейные песни

Свадебные песни и причитания – исключительно женский (и коллективный) фольклорный жанр. Аналогии с аграрными обрядами поразительны. Существует целая система или культура причитаний, исполняемых в основном женщинами на свадьбах или похоронах (и во время календарных праздников).

Свадебные песни

Как уже отмечалось в «Устной русской традиции», девушка плакала (должна была плакать), когда ей сообщали о помолвке. В своем поведении и в своих песнях она должна была быть воплощением боли. Даль говорит, что невеста должна была встречать каждого члена семьи причитаниями[357]. Татьяна Александровна Бернштам[358] подробно описывает это в своей статье. Там говорится, что просватанная девушка должна была придерживаться кодифицированного траурного поведения. Когда она была неподвижна, ее спина должна была быть сгорблена, голова склонена, руки поднесены к животу, или одна лежала на животе, а другая прятала глаза. Она должна была раскачиваться. Трясти головой, вздрагивать. Когда кто-то приходил, она должна была подойти к этому человеку, хлопая в ладоши, целовать его, бросаться к его ногам, усаживаться ему на колени. Она должна была повторять это с каждым новым приходящим. Она должна была бить себя до синяков. Она била себя по голове, по плечам. По коленям. Она бросалась на пол. Она била кулаками по столу до крови <…>, иногда она разбивала стол [что подразумевает определенную силу!] <…> В противном случае ее осуждали. Она падала в обмороки, отчасти притворные. Она застывала на животе или обхватив руками голову. Ее накрывали полотном [как «мертвую»][359].

Девушки из той же деревни, подружки невесты, принимали активное участие в ее трауре, приободряли ее, поддерживали ее, плакали вместе с ней. Другие изображали, что утешают ее, похлопывают по спине и т. д. Бывали случаи, когда, согласно другим рассказам, подружки пытались ее рассмешить, но она не должна была поддаваться, согласно устному свидетельству, переданному автору фольклористом Галиной Шаповаловой. Жених оставался пассивным, но был неудовлетворен, если его суженая недостаточно старалась, разыгрывая представление с причитаниями.

Мы рассмотрели позу и жесты. Посмотрим теперь на речевую составляющую. Бернштам говорит, что изначально это был ритуальный плач с рыданиями. Этому плачу необходимо было учиться. И с 16 лет молодая девушка брала уроки у плакальщицы. Однако, если в нужный момент она была неспособна правильно исполнить плач, прибегали к помощи профессиональной плакальщицы, которая повсюду ее сопровождала. Этот ритуальный плач – первый звуковой сигнал, сообщающий всей деревне, что готовилась свадьба. Мать невесты иногда говорила: «Ну же, давай, подай голос!» – и девушка просила благословения прежде, чем начать причитать.

Бернштам отмечает, что этот крик исполнялся очень высоким фальцетным голосом, которым она выводила «а-а-а», «у-у-у» без слов. Музыковеды отмечают сходство такого голоса с трелями птиц весной. По мнению автора, можно предположить, что это могло быть подражание брачной песне некоторых птиц, то есть сексуальный призыв. В любом случае разница со звучанием похоронных причитаний, исполняемых низким, скорбным голосом, очень сильно заметна. Бернштам видит в этом ритуальном плаче связь со смертью, обрядом перехода. Высокое соло невесты чередовалось с более низким голосом девичьего хора. В других регионах этот ритуальный плач перерастал в стихи, что также довольно привычно. Процитируем песню, в которой жениха называют «ясным соколом», который не дает покоя «ласточке»:

«Уж ты, ласточка-касаточка,

Ты зачем рано влетываешь

Со своего теплого гнездышка?»

– «Я бы рада не вылетывать,

Не дает сидеть ясен сокол!

Все он крылышки повыломал,

Все он перышки повыщипал,

Сдернул, сдернул меня с местечка,

Со своего теплого гнездышка!

Он берет меня за праву ручку,

Он ведет меня во божью церкову

Под злат венец!

Из-под злат венца в чужи люди,

Ко чужому роду-племени,

Ко чужому отцу с матерью,

Ко чужим братцам, сестрицам!»[360]

Мы так много цитируем статью Бернштам, чтобы показать, насколько проработанным было искусство причитания и что в нем не было ничего спонтанного. Это представление, иногда долго разучиваемое девушкой, и оно соответствовало целой культуре, в которой также присутствовал элемент обряда перехода. Примером тому может служить превращение девушки в молодую женщину, которое здесь символически показано как превращение белой лебеди в серую гусыню:

«Из-за лесу, лесу темного,

Из-за садику зеленого,

Вылетало стадо лебединое,

А другое стадо гусиное;

Отставала лебедушка

Что от стада лебединого,

Приставала лебедушка

Что ко саду, ко серым гусям!

Не умела лебедушка

По-гусиному кричати,

Ее стали гуси щипати:

– Не щиплите меня, гуси серые,

Не сама я к вам залетела,

Занесло меня погодою,

Что погодою осеннюю!»

Точно так же, продолжает песня, молодая Марья покинула группу молодых девушек, чтобы присоединиться к группе молодых женщин, и она просит не смеяться над ней из-за того, что она не знает, как правильно носить головной убор замужней женщины[361].

Эти причитания входили в предсвадебный цикл и прерывались после религиозной церемонии, если она имела место, или, в любом случае, после свадебного пира, который устраивали всегда. Начиная с этого момента, невеста, которая теперь уже считалась замужней женщиной, молчала, сидя рядом со своим супругом, который, в свою очередь, тоже молчал с приветливым выражением на лице. Затем начиналось веселье. В дело вступал женский хор, который пел величальные песни жениху и невесте, а также всем присутствующим на свадьбе. В этих песнях невесту могли описывать очень условно:

«Без белил-то лицо белое,

Без румян-то щечки алые,

Без сурмянки брови черные,

А походочка павлинная,

Разговоры лебединые,

А наречье – серой утицы!»[362]

Но также в этих песнях можно было встретить картину, более приближенную к реальной жизни и крестьянским требованиям:

«Краше всех Апросинья,

Без башмачек высока,

Без платьица толстенька,

Без белил лицо белое,

Без румян щечки алые!»[363]

Девушки просили заплатить им за их песни и пели