От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер

года Барсов изо дня в день записывал ее причитания. Он приходил к ней на кухню, где она готовила для рабочих своего второго мужа, плотника. Барсов опубликовал три тома ее причитаний (в 1872, 1882 и 1886 годах).

«Ирина <…> крайне невзрачная, небольшого роста, седая и хромая, но с богатыми силами души и в высшей степени поэтическим настроением…». Барсов не раз упоминал о моментах ее нравственного угнетения, утомления или усталости, которые вынуждали их прерываться. По его словам, она не читала наизусть, а проживала свое искусство изнутри, делая чужое горе своим, а это требовало от нее большого нервного и физического напряжения. Чтобы дать ей прийти в себя, Барсов просил ее рассказать какие-нибудь веселые истории и хитрые загадки. Затем он зачитывал ей то, что записал: «<…> она опять, видимо, входила в роль вопленицы; творческая мысль ее поднималась, и слово становилось более выразительным». Своего возраста она не знала. На вопросы о своем детстве она отвечала:

«Под столом ходила – хворост носила; стол переросла – коров доить пошла; косу отпустила – в работницах служила; пора настала – с молодцем гуляла; за мужем 20 лет жила – тяжко горюшко несла; овдовела – осиротела! Вот тебе и весь сказ! А когда родилась – память извелась»[375].

Она рассказала Барсову о своей жизни. Родилась она в крестьянской семье. Как и все другие дети того времени, она очень рано начала работать, и труд этот был тяжелый. Уже в шесть лет она занималась выпасом лошадей, и именно вследствие падения с лошади она осталась хромой на всю жизнь.

«Я грамотой не грамотна, зато памятью я памятна; где што слышала, пришла домой, все рассказала, быдто в книге затвердила, песню ли, сказку ли, старину ли какую. На гулянку не кехтала, не охотила; на прядиму беседу отец не спущал, а раз в неделю – молча уходила, приду – место сделают у свитца; шутить была мастерица, шутками да дурками всех расшевелю; имя мне было с изотчиной; грубого слова не слыхала <…> Стали люди знать и к себе приглашать – свадьбы играть и мертвым честь отдавать»[376].

Она также рассказывает, как на 20-м году вышла замуж за 60-летнего вдовца. Она согласилась на этот брак, несмотря на пересуды соседей. Она поставила посватавшемуся старику лишь одно условие, единственное важное для нее: разрешить ей свободно ходить на свадьбы и похороны. Муж выполнил это условие, и они счастливо прожили 13 лет. Овдовев, она вышла замуж за плотника Федосова, который, к несчастью, пил. Семья мужа плохо ее приняла, она потеряла несколько детей в раннем возрасте, и брак ее был несчастливым. Ей удалось увезти мужа в Петрозаводск, подальше от его семьи, но ее талант возможно бы зачах, если бы ее не заметил Барсов.

Барсов назвал Ирину Федосову «истолковательницей чужого горя». Но он также добавил: «Отдать последний долг умершему собираются иногда целые селения, а потому мы не вполне определим значение вопленицы, если будем представлять ее истолковательницей чужого горя; влияние ее – шире: она объявляет во всеуслышание нужды осиротевших и указывает окружающим на нравственный долг поддержки, она поведает нравственные правила жизни, открыто высказывает думы и чувства, симпатии и антипатии, вызываемые таким или другим положеньем семейной и общественной жизни…»[377].

Роль вопленицы содержала в себе одновременно и роль пифии, и роль заступницы справедливости, и даже роль психоаналитика. Ее моральный авторитет был весьма велик, хотя и не признавался официальной властью.

Рыбников говорил о деревне, в которой родилась Федосова, как о месте, «где население живое, восприимчивое и с поэтическим даром слова, где поэтому обыкновенно плакальщицы не играют важной роли: там всякая женщина может выплакать свое горе в импровизации ли, под влиянием собственного настроения или в переделках заплачек, переходящих из рода в род и известных почти каждой большухе и старухе». И это показывало, насколько исключительным был талант Федосовой[378].

Каждый из ее плачей – это целая поэма. Традиционные формы эпоса органично соединены с лирическим началом. Образ народного горя – центральный во всех плачах Ирины Федосовой:

«…Зло-несносное, велико это горюшко

По Россиюшке летает ясным соколом,

Над крестьянамы злодийно черным вороном;

Возлетат оно злодийно само радуется:

“На белом свете я распоселилося,

До этыих крестьян я доступило,

Не начаются обиды, накачаются;

Не надиются досады, принавидятся”.

Как со этого горя со великого

Бедны людушки, как море, колыбаются;

Быдто деревья стоят да подсушеные;

Вся досюльщина куды да подевалася;

Вся отчевщина у их нонь придержалася;

Не стоят теперь стоги перегодныи,

Не насыпаны анбары хлеба божьего;

Нет на стойлы-то у их да коней добрыих,

Нету зимних у их санок самокатныих,

Нет довольных-беззаботных у их хлебушков»[379].

Приведем еще несколько примеров невероятно талантливой поэзии Федосовой. Вот начало «Плача вдовы по муже»:

«Укатилося красное солнышко

За горы оно да за высокия,

За лесушка оно да за дремучии.

За облачка оно да за ходячии,

За часты звезды да подвосточныя!

Покидать меня победную головушку

Со стадушком оно да со детиною;

Оставлять меня горюшу горегорькую

На веки-то меня да вековечныи!»[380]

А вот еще одно лирическое излияние:

«Мне куды с горя горюше подеватися?

Разсадить-ли мне обиду по темным лесам?

Уже тут моей обидушке не местечко,

Задернут да вси роспашисты полосушки;

Мне спустить-ли то обиду во быстру реку?

Загрузить-ли мне обиду во озерышке?

Уже тут моей обидушке не местечко,

Заболотеет вода да в быстрой риченьке,

Заволочится травой мало озерышко;

Мне куды с горя горюше подеватися,

Мне куды бедной с обидой украватися?»[381]

А вот воспоминание этнографа Владимира Владимировича Богданова, который так описал одно из выступлений Ирины Федосовой в Петербурге в 1895 году:

«По просьбе Барсова она стала импровизировать <…>, одна немолодая дама попросила Федосову излить ее горе и ее тоску по дочери, которая не умерла, но рассталась с матерью. Федосова подробно расспросила о причинах разлуки. Получив после этого спроса нужный ей сюжет элегии, Ирина Андреевна, стоя на некотором возвышении около кафедры, начала своим ровным, чистым и громким голосом импровизацию элегии на заданный сюжет. Минут пятнадцать, если не больше, сказывала Ирина Андреевна эту вдохновенную элегию. Уже на середине сказа послышались всхлипывания,