Урманов дар - Женя Гравис

– Хватит! – закричала она, так сильно, что поверхность стекла покрылась испариной.

– Ты хотела ответов, – зеркало вдруг очистилось и снова показало Ульянке ее саму – повзрослевшую, огрубевшую, с заломами вокруг рта и морщинкой на переносице. Глаза у отражения были жесткие, недобрые и смотрели на Ульянку очень цепко – не отвести взгляда. – Я дала тебе ответы. Но никто не обещал, что они тебе понравятся.

– Я не знала, что делать! Я не нарочно! Меня бы в лес утащило, а она… Она сильная, она справится, ее же все любят! Она бы придумала, как выбраться!

– Уверена? – снова усмехнулось зеркало и показало ей морочную поляну с болотом и березками. А потом близко-близко – тонкую ветку, на которой качалась серебряная серьга. – Что же ты тогда так испугалась?

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – Ульянка размахнулась и бросила зеркало в угол.

Оно отлетело, ударившись об угол печи и тихо звякнув.

«Хорошо бы оно вовсе разбилось», – подумала Ульянка.

Ей вдруг невыносимо захотелось выскочить наружу из этого крохотного домика, стены в котором, казалось, стали давить на нее, а воздух стал спертым и душным. Пусть в ночь, в лес, в темноту, лишь бы подальше отсюда.

Она бросилась к двери и рванула за ручку на себя изо всех сил. Дверь не поддалась. Вот ни на вершок не сдвинулась. В другую сторону что ли? Да нет же! Входила – толкала. Значит, наоборот.

Она отчаянно дергала и дергала, понимая, что не в силах отворить. Потом бросилась к окошку, затянутому бычьим пузырем. И даже затвердевшую пленку не смогла выбить – как будто та была сделана из железа. Да и толку с этого? Окошко было такое крохотное, что туда бы Ульянка не пролезла.

– Выпусти! Выпусти меня отсюда! – она била в стены кулаками и металась по маленькой избушке. Скинула на пол горшок с кувшином, бросила полотенца и топтала их ногами. Только к тому углу, где валялось зеркало, не приближалась. Как будто оно вдруг стало не дорогой безделушкой, а чем-то живым и страшным – как паук или крыса, притаившаяся во тьме. Приблизишься – набросится и цапнет

Уютный домик вдруг показался Ульянке тюрьмой. Или того хуже – могилой.

Устав бегать и кричать, она сползла по стене, всхлипывая и обнимая себя за колени.

Нет выхода.

Свеча с шипением погасла, и избушка погрузилась в полную темноту.

* * *

Проснулась Ульянка там же – на полу, от того, что спине было жестко, а ноги затекли в неудобной позе. Во сне она как-то умудрилась подтянуть к себе половичок с пола и им накрыться. Он, конечно, свое дело сделал, но теперь от одежды, в придачу к лесным ароматам, пахло пылью и немного мышиными катышками…

Ульянка встала, попыталась рассмотреть за мутным окном хоть что-нибудь. Не видно было ничего, лишь по белесому свету она догадалась, что рассвет уже случился.

Ну, что тут в избушке за ночь поменялось? Она подергала дверь – снова безуспешно, постучала в окно – без толку. Прошлась по клетушке туда-сюда. Даже попыталась заглянуть, извернувшись, в печную трубу. Слишком узко. Да и в печке по-прежнему было тепло – как будто угольки до сих пор тлели. Чудеса.

«Ничего чудесного», – оборвала себя Ульянка. Если отсюда не выбраться – то можно с голоду помереть. Она внимательно обследовала избушку, но ничего полезного не нашла. Ни еды, ни подходящего инструмента. Ну, не ковырять же дверь ухватом?

Села на лавку. Задумалась. Бросила взгляд в тот угол, где по-прежнему валялось зеркало. Подошла и подняла с пола. Странно, но зеркало не разбилось и даже трещинами не пошло: стекло было гладким и темным.

Что ж, если другого выхода нет – придется просить помощи у единственного собеседника.

Ульянка подошла к окну, где было светлее. Однако поверхность оставалась темной, и даже Ульянкиного отражения там не было.

– Покажи мне Тишку, – потребовала она, почему-то не сомневаясь, что зеркало покажет, что ей нужно.

Зеркало прояснилось и показало утренний лужок где-то в лесу. На траве, похрапывая, спал странный мужичок, ускакавший на коне. А сам конь, привязанный к дереву, пасся неподалеку.

– Тишка, – позвала она шепотом.

Он поднял голову, навострил уши, как будто и в самом деле ее услышал.

– Ты меня слышишь? – спросила она чуть громче. Тишка кивнул головой. – Можешь за мной прийти?

Тот дернул мордой и помотал ею из стороны в сторону, натянув веревку. Не могу, мол, крепко привязан.

Ульянка закусила губу, подумала и потребовала еще раз: «А теперь Даньку покажи».

Данька тоже появился сразу. И сразу же вызвал досаду. Потому что валялся с довольной рожей в стоге сена. Да не один, а с Аленкой. Ульянка наблюдала за ними как бы сверху.

Это что же выходит: эти двое домой спокойно вернулись, а она должна тут взаперти сидеть?

И такой гнев у Ульянки в груди поднялся, что она почти заорала в зеркало:

– Данька! Данька-болван! Слышишь меня?

Данька, кажется, совсем не услышал. Потому что смотрел на Аленку, а она ему что-то говорила и игриво хлопала по руке травинкой.

Да чтоб они сгорели оба в этом стогу!

– Эй, Бобренок! – закричала она снова, не заботясь о том, услышит Аленка или нет. Пускай слышит. Пускай оба слышат – Ты там совсем голову потерял? Кто сказал, что к Урману отведет? Вот так, значит? Пообещал и бросил, да? И кто ты после этого?

Ульянка была так зла на них обоих, что орала уже в голос. И закончив, перевела дыхание и заметила на ровной стеклянной поверхности крохотные капельки слюны.

Она дернулась было вытереть их рукавом, когда Данька в отражении вдруг оторвался глазами от Аленки, перевел взгляд прямо на Ульянку и недоуменно нахмурился…

* Поднизь – нить или сетка с жемчугом, бисером на женском головном уборе

Глава 15

Глава 15

И вновь староста Всеволод Гордеевич вышел с рассветом к большому колодцу на окраине деревни. На душе у него опять было неспокойно. Казалось бы, после того, как пристав вчера увез Хасановича, облегчение должно наступить, а вот наоборот – состояние еще больше разладилось.

И Гордеич понимал, почему. Для всей деревни ночь прошла спокойно – никто из девок и вправду больше не пропал. А значит, прав был становой пристав Григорий Ерохин? Сабир всему виной, и Аленку с ее подружкой можно дальше не искать? Неужто даже