Стирание - Персиваль Эверетт

– А с Лоррейн как быть?

– Она-то при чем? Мы ей ничего не должны.

– То есть ты предлагаешь мне продать дом, поместить мать в дом престарелых и выставить Лоррейн на улицу.

– Что-то в этом духе.

Я повесил трубку.

* * *

На другой день утром я сидел за рабочим столом отца и смотрел на серую коробку в противоположном конце кабинета. Раздался телефонный звонок. Это был мой литературный агент.

credo quia absurdum est[32]

– Ты сидишь? – спросил Юл.

– Сижу, – сказал я, хотя в тот момент как раз стоял и смотрел в окно.

– Я отправил экземпляр в “Рэндом хаус”.

– И?

– Как есть, без пояснительной записки.

– И?

– Предложили шестьсот тысяч.

– Не может быть, – сказал я и сел.

– Старший редактор Пола Бейдерман хочет познакомиться с автором.

– Скажи, что он застенчив. – Я ликовал и одновременно бесился. – Что конкретно она сказала?

– Считает книгу правдивой. Назвала ее важной.

– А о том, как она написана?

– Сказала, что потрясающе достоверно и честно. Сказала, что это одна из тех книг, которую через тридцать лет будут читать в каждой школе.

Я ничего не сказал.

– Монк?

Я посмотрел в окно.

– Монк? Тебя что-то смущает?

– “Рэндом хаус”.

– Ага.

– Тяжелый случай, сам видишь.

– Тебя не устраивает сумма?

– Конечно, устраивает, – сказал я. – Только объясни им, что Стэгг Ли болезненно, патологически застенчив и что общаться с ним можно только через тебя.

– Вряд ли это прокатит.

– Прокатит.

* * *

В первый раз в жизни я оказался в безвыходном положении. Один в этом огромном доме с матерью и Лоррейн. Но скромный гонорар, который мне посулили за мою чудовищную книжонку, позволит мне организовать круглосуточный уход за обеими. Возможно, для пущего драматизма золотому дождю следовало бы пролиться несколько позже, учитывая внезапно развившуюся необязательность брата, долги сестры и мой долг сестре, но уж как вышло – так вышло. Новость о гонораре позволила иронически и горько вздохнуть. Может быть, в глубине души я счел, что мне наконец-то воздалось по заслугам. И уж точно еще больше возненавидел издательский рынок, который с таким рвением отыскивает и продает оскорбительную, пагубную для души чушь.

* * *

– Монк?

– Билл? Который час? Господи, Билл, три часа ночи!

– Извини, у нас только час.

– Что-то случилось? Ты в порядке?

– Как давно ты понял, что я гей?

– Слушай, давай в нормальное время про это поговорим. А то сейчас как-то уж очень рано. Вернее, поздно. Во всех смыслах. Ты гей. Живи с этим.

– Как давно ты понял?

Я сел и включил настольную лампу.

– Не знаю. Но уже порядком.

– Еще когда я в школе учился?

– Не знаю, может быть.

– Я сам тогда не знал, но уже был гей, да?

– Я ничего не знаю про эти вещи. Ты в порядке?

– Ты когда-нибудь испытывал влечение к мужчине?

– Не думаю.

– Ты ведь знаешь, как я отношусь к своим детям.

– Конечно, Билл. Я чем-то могу помочь?

– Как, думаешь, отец бы прореагировал, если бы узнал, что я гей?

– Тебе бы точно не поздоровилось.

– А мать как, думаешь, к этому отнесется?

– Не знаю. Зачем ей говорить?

– А почему не сказать? Или я должен этого стыдиться?

– Я не это имел в виду.

– А что?

– Можешь сказать ей, если хочешь. Но, во-первых, она не поймет, а во-вторых, ровно через секунду забудет. Поэтому скажи, если хочешь. Если тебе это так важно.

– То есть, по-твоему, я только о себе думаю.

– Вот опять: я не это имел в виду. Но вообще-то мы все только о себе думаем.

– Обойдусь без твоих банальностей.

– Ты позвонил, чтобы со мной поссориться?

– Нет. Я думал, что найду поддержку у своего младшего брата.

– Для этого мне необязательно быть геем. Как твой новый…

– Партнер, так это у нас называется. Или бойфренд. Можно сказать бойфренд. Его зовут Тед, он в порядке. Не знаю, где его сейчас носит, но он в порядке. У тебя кто-нибудь есть?

– Нет.

– Как книги? Много наторговал?

– Нет. Слушай, мне надо поспать.

Бип. Бип. Бип.

* * *

Часто люди стремятся улучшить среду обитания форели в ручье, создав под водой искусственное укрытие. А то и просто сбрасывают в ручей всякий хлам, думая, что рыба будет в нем прятаться. Бамперы, тележки из магазинов, собачьи будки. Как правило, рыба предпочитает естественные убежища с гладкими стенками, а не рукотворные с острыми краями. Но самое главное: если укрытие неподходящее и установлено в неправильном месте, течение огибает его и начинает подмывать берег, причиняя больше вреда, чем пользы.

* * *

Утром я прошелся пешком до площади Макферсона, там сел на метро и доехал до центра. Провел пару часов в Национальной галерее, перекусил в кафетерии, и впервые за долгое время пришло ощущение: можно жить. Даже подумал, что внезапно свалившееся благосостояние на какое-то время избавит от необходимости преподавать. Приятная мысль: уж очень мне не хотелось соглашаться на нищенскую зарплату Американского университета и читать целый обзорный курс деткам, которым одинаково безразличны что Мелвилл, что Твен, что Хёрстон.

Получив, как мне казалось, немалые деньги, я решил пойти посмотреть на то, что не измерить деньгами. Конечно, далеко не все в галерее нельзя было измерить деньгами (многие картины не стоили даже того холста или полотна, на котором были написаны), но кое-что действительно не имело цены, и этого хватило, чтобы мое внезапно обретенное богатство лишилось ореола. Глядя на Мазервелла, обольстительного и одновременно отталкивающего, я думал о Кокто и его фразе о том, что можно разрешить любую загадку, кроме загадки бытия. Стоял перед поздним Ротко (перистые мазки, темные тона, белые края) и думал о смерти, о своей смерти, о том, какой она будет. В отличие от Антуана де Сент-Экзюпери я не видел в смерти никакого величия. Для меня смерть так же пугающе проста, как жизнь, только вместо того, чтобы просыпаться каждое утро и что-то делать, ты не просыпаешься – и точка. Может, на картине этих красок и не было, но я увидел кремовый цвет кожи матери и темно-коричневый цвет моей. Самоубийство стало бы для меня актом не ярости и отчаяния, а только отчаяния, и мое эстетическое чутье не могло этого допустить. Подростком и в ранней молодости я убивал себя много раз, даже делал некоторые приготовления, но всегда зависал над предсмертной запиской. Знал, что как бы ни пыжился, получится формально, и не хотел, чтобы мои глупые романтические фантазии разбивались о банальную нехватку воображения.

Я попытался дистанцироваться