Стирание - Персиваль Эверетт

Снуки Кейн мне:

– Мать из-за тебя плачет.

– Да она постоянно плачит, – гаварю. – Падумаиш.

Зрители орут.

Снуки Кейн суёт микрофон жирному белому парню.

– Как он может уважать этих четырех женщин, если он мать родную не уважает?

– Верно, – соглашаица Снуки Кейн. – Но постойте. – Это уже зрителям. – Ван Го Дженкинс, у нас для тебя есть еще один сюрприз.

– Ага, какой?

– Где ты сейчас работаешь? – спрашываит Снуки Кейн.

– Временно без работы.

– Ты разве не работаешь в доме Далтонов?

Молчу.

– Тебе знакомо семейство Далтон?

– Знакомо.

– А Пенелопа Далтон?

Глядю на дверь и по сторонам. Пенелопе-то это шоу на кой?

– А чё, она здесь? – спрашывую.

– Нет, Ван Го, Пенелопы здесь нет, но есть её представители, – отвечаит Снуки Кейн.

И из правой двери выходят два копа.

– Судя по всему, вчера ты перешёл все границы, Ван Го, – гаварит Снуки Кейн и к мамке теснее жмёца. – Я вам очень сочувствую, миссис Дженкинс.

Копы прут ко мне.

Снуки Кейн такая:

– Судя по всему, вчера наш гость изнасиловал женщину. Ему будут предъявлены официальные обвинения.

Вскакиваю и гоню к левой двери. Там тоже копы. Блять! Гоню вглубь сцены мимо Бешеного Пса. Мазафака сидит без эмоций, типа он не при чём.

Продираюсь сквозь зрителей. Тот пидор, что выступал, не даёт пройти, бью его коленом, он падает. Зрители пытаюца меня схватить, оттесняют обратно к первому ряду. Я возле мамки. Мамка плачит. Я возле Снуки Кейн. Она как кукла. Меня вот-вот схватят копы. Ныряю вниз, ползу на коленях между ногами, снося всех направа и налева. Добираюсь до выхода, даю охраннику в бубен. Рву когти. Выбегаю из здания, выбегаю из студийного комплекса, выбегаю с парковки, бегу вниз по крутому склону, через хайвей и железнодорожные пути. Сердце стучит, стучит, стучит.

ЭЙТ

Кароче, удрал и кантуюсь по переулкам. Есть пара баксов – мать ещё до шоу дала, – но не хочу пока тратить. Но жрать, блять, хочица. Канешна, зря я к себе на раён вернулся, а чё оставалось? Тут мне каждый угол знаком, найду, где укрыца. Иду к школе, тусуюсь в тени у входа, глядю на баскетбольную площадку. Слышу шаги. Ближе, ближе, уже не сдёрнеш, жмусь к стене, не дышу.

– Го, нигга, ты?

По голосу, вроде, Рейниша.

– Рейниша?

– Ага. Выдь из тени.

– Ты одна?

– Ага, – гаварит. – Думала, не уйдёш. Копы до сих пор на студии тебя ищут.

– Подумаиш, двацать копов. Херня вопрос, – гаварю. – Ты за мной пришла или так?

– За тобой, – гаварит. – Выдь уже.

Выхожу, спускаюсь с крыльца, встаю перед ней.

– Чё нада? Глядю на улицу и по сторонам. – Есть бабки или пожрать чё-нить?

– Нет, нигга, тока вот это есть. – Достаёт пушку и в меня целит. Я ей:

– Блять, Рейниша, мазафака заряжен?

– Заряжен, сука, не сомневайся. Пальну щас, избавлю от тебя дочь.

– Не горячись, пупсик, – просю.

Ржёт.

– Пупсик? – И башкой трясёт. – Ну, ваще охренеть.

– Чё на тебя нашло, бэби? – гаварю. – Ты ж не взаправду грохнуть меня решила.

– О, очень даже взаправду, – гаварит. – Грохну и оставлю валяца.

– Дай сюда пушку, Рейниша, – гаварю и подхожу ближе.

Она такая:

– Еще шаг – и байбай.

– Чё ты хочиш? – спрашывую.

– Грохнуть тебя, кретин.

– Тебе бабок дать?

– Да нет у тебя ни шиша.

– Кто это? – гаварю и глядю ей за спину. Она смотрит, а я пушку выхватывую. – О как. Хорошо, что я сметливый мазафака. Значит, грохнуть меня хотела?

– Гад, – гаварит. Уже без пушки, а злица.

Я такой:

– Скажи спасибо, что я тебе бэби сделал. А то б давно уже пулю сюда вогнал. – И стволом ей в лоб тычу.

Она мне:

– Кишка тонка.

Пропускаю мимо ушей. Опускаю пушку и разглядываю.

– Дивятка. Давно такую хотел.

А Рейниша такая:

– Отдай. Это моя.

– Хуйсаси, – отвечаю.

А она:

– Чё, крутой самый, да?

Чуствую тяжесть пушки в руке.

– Теперь крутой, – отвечаю. – Теперь самый.

– Я им сообщу, что ты с пушкой, – гаварит.

– Сообщи, – гаварю. А сам на пушку глядю, как она в моей руке смотрица, чуствую её тяжесть. – Давай-давай, сообщи.

– Чё делать будиш? – спрашываит.

– Тебе-то что? – гаварю. – Ты свою миссию выполнила. Пошла прочь.

– Хоть бы они тебя шлёпнули, – гаварит.

– Ага, – гаварю. – Может, и шлёпнут. Они всех шлёпают. Почему не меня?

Иду в даунтаун. А то вдруг Рейниша настучит копам, что видела меня на раёне. Чуствую дивятку в кармане, в башке пустота. Потом вижу копы на тачке в мою сторону едут. Ныряю в магаз. В магазе сплошь видаки и телики, и я думаю, а чё, мне бы видак не помешал. С пушкой я легко один вынесу. Только видак тяжелый, а снаружи копы. Нашли дурака. А по телеку, по всем телекам в ряду – я, я, я на шоу Снуки Кейн. Фигасе. По телебизору. Рожа во весь экран. Потом копы на сцену выходят. Потом всё отматываица назад, и опять моя рожа. Снова и снова. В этом телеке, и в этом, и в том. А перед самым большим теликом жирная тётка стоит и на меня пялица. Встаю к ней спиной. Выхожу обратно на улицу, верчу башкой: копов, вроде, не видно. Сворачиваю в переулок, оттуда в другой, и так петлявя, возвращаюсь к себе на раён.

Сижу под деревом в парке, напротив винный магаз, любуюсь своей пушечкой. Чёрная такая, поблёскивает. Как чёрный бриллиант. Как бабки, что еще не превратились в бабло.

Выхожу из парка на улицу. Иду в магаз к карейцу. За мазафакой должок. Должок за то, что меня из магаза выгнал, а потом еще и копов позвал. И главное пачиму? Патамушта ничё не купил. Узкоглазая мазафака. Знаю, что у нево на кассе куча бабла.

Стою через дорогу от овощного, глядю, кто вышел, кто вошёл. Наконец, никаво внутри, тока кареец. Перехожу улицу, глядю по сторонам, открываю дверь.

Еще не вошёл, а кареец уже напрягся, узнал. Видно по тому, как вылупился. Но не гаварит ничё. Пялюсь на чипсы на полке, а он так медленно, маленькими шажками к прилавку пятица. Волосы на башке приглаживает, типа нернивчает, и косица на меня своими узкими глазками. Потом за прилавок встаёт, глаз с меня не спускаит, а руками зачем-то под прилавок лезет.

Выхватываю пушку и целю в его жолтую рожу.

– Руки на стол, – велю.

Исолняит. В глаза глядит. И такой:

– Сё ты хосес? Восьми, сё хосес, и уходи.

– Деньги из кассы, – велю. Начинает доставать, я следю. Где-то около сотни, похоже. – Окей, сейф где?

– Сейфы