Стирание - Персиваль Эверетт

– А что такого? Если заметил, моего имени там нет.

– Заметил. Но с издательствами-то мне работать. Моя репутация на кону.

– Посмотри, сколько выходит дерьма. Это невыносимо. Я просто выразил свое отношение к происходящему.

– Понимаю, Монк. Уважаю твою позицию и даже готов признать, что это талантливая пародия, но кто ее напечатает? Те, кто выпускает книги, которые ты пародируешь, обидятся и не возьмут. И ладно бы только они – все обидятся.

– Значит, идиоты.

Я посмотрел на заваленный бумагами секретер на другом конце комнаты. На опущенной столешнице под стопкой медицинских книг в защитных футлярах стояла серая коробка.

– Так что мне делать?

– Рассылай.

– Как есть или с пояснительной запиской, что это пародия?

– Как есть, – сказал я. – Если не поймут, что пародия, их проблема.

– Окей, разошлю. По крайней мере в пару издательств, – вздохнул Юл. – Но не больше. Мне от этой вещи не по себе.

– Понимаю, – сказал я.

* * *

Инструменты мои остались в Лос-Анджелесе, и я тосковал по запаху дерева, клея и лака. Хотелось заноз, свежих мозолей, и чтобы глаза стали красными от древесной пыли. Уже не раз, стоя в гараже, я прикидывал, как уберу оттуда материнский “мерседес-бенц” и завезу настольные пилы и строгальные станки, электролобзики и штабеля пиломатериалов. Я купил несколько ручных инструментов, смастерил скворечник, покрасил его и подарил Лоррейн для ее сада. Затем стал ездить по антикварным лавкам Северной Вирджинии – в Фолс-Чёрч, в Маклин, а иногда и в Манассас, – покупая где фальцевый рубанок, где торцевой, где молотки, стамески и киянки, пока не собралась целая коллекция. Но не любоваться же на нее, поэтому я решил что-нибудь смастерить – так возникла идея прикроватного столика для матери. Работая фальцевым рубанком над скосом кромки столешницы, я думал о Фуко и о том, как он начинает с рассуждений о наших представлениях о языке, которые, по его мнению, ошибочны. Но доказательств в пользу своих представлений он не приводит, преподносит их как данность, не особо заботясь о том, верны они или нет. В мыслях о дискурсивных формациях я отступил от верстака и взглянул на себя со стороны. Снимать ясеневую стружку и думать о Фуко. Возникло ощущение, что сестра где-то совсем рядом.

* * *

Я был достаточно рослым, чтобы, играя в стритбол, подпрыгнуть и положить мяч в кольцо, но не был атлетом, из-за чего никогда не мог к кольцу пробиться. Мне нравилось отрабатывать броски, и смотреть за игрой тоже нравилось, но играть я не любил, потому что играл посредственно. Получив мяч, дриблил, высматривая, кто открыт для безопасного паса, отдавал этот безопасный пас и смещался на другую позицию на периметре. Однажды я играл на площадке недалеко от дома. Середина мая, солнечный день, суббота. Мне семнадцать, и никогда – ни до, ни после – я не чувствовал себя таким неуклюжим. Играем уже минут тридцать, и я безопасно перекидываю мяч другим игрокам, одновременно размышляя о Гегеле и его расистских замечаниях о восточных народах из-за их отношения к свободе личности, как вдруг меня вталкивают в “краску”, а со стороны выглядит, будто я рвусь к кольцу, и мне тут же возвращают мяч. Делаю дикий, отчаянный бросок, у которого нет ни малейшего шанса попасть в корзину; зрелище не для слабонервных. Парень из нашей команды спрашивает: “Ворон считал?”, и я говорю: “Нет, о Гегеле думал”.

– Чё?

– Был такой немецкий философ. – Вижу, как у парня на глазах вытягивается лицо, но мое, похоже, вытягивается не меньше. – Я думал про его концепцию истории.

В каком порядке последовали приводимые ниже реплики, не помню, но общий смысл такой:

– Навешайте ему.

– Фуфлософ.

– И из-за этого он промазал?

– Откуда ты такой взялся?

– А сейчас о чем думаешь?

– Угегеливай отсюда.

* * *

Идея романа: Сатирикон.

Оставим без внимания эту наглую выходку. Так сказал Фабриций Вейентон и затрясся от смеха посреди своей лекции о том, что мы считали религиозными убеждениями, а он называл болезненной одержимостью откровениями и пророчествами. И в самом деле, любой возвышенный сюжет – религиозный, политический или иного рода – в равной степени служил поводом для насмешек и косых взглядов. И в самом деле (опять), от него я узнал и принял без возражений, что именно соблазнительность словесной игры, к которой Вейентон относился с таким пренебрежением, является причиной того, почему многие из его учеников – молодые люди вроде меня – вырастают идиотами. То, что юношей влекут рассказы об опасностях, а не о повседневности, не подлежит сомнению. Пираты побеждают бухгалтеров. Отрубленная голова завораживает больше, чем заноза в заднице.

Академическое образование, подстраивающееся под столь низменный вкус, плодит исключительно пошляков. Риторы виноваты в том, что ораторское искусство пришло в упадок – пустые речи для пустых голов, напыщенность и притворство, и в итоге подмена понятий: краснобайство вместо красноречия.

* * *

В середине августа, оплатив счета матери и свои, я уже был готов согласиться и на мизерную зарплату лектора в Американском университете. Позвонил брату выяснить, смогу ли рассчитывать на него.

– Я на мели, – сказал Билл.

– Речь ведь не только о моей матери, но и о твоей, – сказал я.

– Мне даже с детьми видеться не дают, – сказал Билл. – Со своими бы проблемами разобраться.

– У тебя есть машина? – спросил я.

– Да.

– Какая? – спросил я.

– В смысле?

– Дорогая?

После долгой паузы он наконец сказал:

– Вообще-то машина не моя. Она в лизинге на балансе компании. Я зарегистрирован как юрлицо. Живу на зарплату, которой едва хватает.

– Может найдешь квартиру поскромнее? – спросил я. – Слушай, Билл, я ради матери работу бросил и в Вашингтон переехал. Сделай хоть что-нибудь.

– Продай дом и сними ей дешевое жилье.

– Кредит на дом выплачен. Что бы мы ни сняли, будет дороже.

– Но продать можно выгодно. Тысяч триста-четыреста на руки получить. И вот еще что, Монк… – На этот раз пауза была многозначительной, но недолгой, напомнив о его привычке смотреть в потолок прежде, чем что-то сказать. – Я завел отношения.

“Завел отношения” – интересный эвфемизм. Вышел из шкафа? Развел на деньги? Завел отношения.

– И что? – спросил я.

– Его зовут Клод.

– Мне-то какая разница, – сказал я. – Он что, француз?

– Хочу вас познакомить. – Голос Билла вдруг изменился, поплыл, но не так, как бывает, когда человек влюблен. Он интонировал иначе. Тянул слова – не совсем как типичный гей, но довольно похоже.

– Почему ты так разговариваешь?

Голос стал прежним. “Как?”

Я взял себя в руки и попытался